Amadeus si portami a ballare...

— Моцарт прибудет на Фарагосту! — Антонио врывается в квартиру Маурицио Батичелли — своего старого друга, у которого остановился, когда вернулся из Вены обратно в Италию и облокотился на стол прямо перед ним. В глазах у него зажглось безумие. — Не стану спрашивать откуда у Вас эта информация. — пробубнел мужчина не отвлекаясь от чтения книги, названия которой Антонио не успел рассмотреть. Однако готовый взорваться от эмоций, он всё же ответил на вопрос. — А зачем по-вашему я тогда оставил в Вене столько доверенных лиц? — Батичелли отложил книгу и полным разочарования взглядом посмотрел на друга. Он был старше Антонио всего лет на десять, что казалось самому Сальери не такой уж большой разницей, но когда он смотрел на него так — им овладевало настолько сильное чувство беспомощности, что побороть его он попросту не мог. — Мне казалось, что с Моцартом покончено. — начал он, после нескольких минут гробовой тишины. Сальери молчал и просто смотрел в пол. Да, именно так он и думал, когда после их последнего разговора стал в попыхах собирать вещи, лишь бы побыстрее покинуть Австрию и не видеть его больше. Он был полностью уверен, что освободился от этой убийственной страсти, что выжигала его изнутри. — Вы можете врать мне сколько угодно, amico mio, — между делом продолжил Батичелли, — но не врите хотя бы самому себе. Вы ни черта не свободны. — эта фраза прозвучала довольно грубо и Сальери это обидело потому, что он понимал — Маурицио прав. В свой последний вечер в Вене он был готов поклясться, что разрывом с Моцартом ничего не потерял — чувства иссякли и он готов начать новую жизнь — без него, но каждый раз ловил себя на мысли, что это ни черта не так. В глубине души он очень скучал по этому неугомонному светловолосому юноше, а по вечерам, когда оставался один в гостиной — закрывал глаза и мысленно возвращался на их поздние «Музыкальные посиделки» в театре — игра в четыре руки, непринуждённые беседы, глупые, но по-своему забавные шутки и его смех, его улыбка. То от чего всё внутри сжималось и он забывал, как дышать. Эти воспоминания убивали. Эта страсть причиняла невероятную боль, но… Антонио знал, что так же, как смертельный яд, они — лекарство от всех болезней, от всех душевных ран они были спасением и ни что и никогда не излечит его лучше. Он поднял глаза на Маурицио и улыбнулся. — Поверьте, друг мой, — нет ни одного пореза, ни одного шрама, который моя страсть не способна излечить. — Вы в праве поступать так, как считаете нужным — ответил тот, вновь тяжело вздохнув — но позвольте спросить: вы уверены, что хотите этого? Что готовы вернуться в эту зависимость? Рядом с Моцартом вы теряете всякий рассудок — мне за вас тревожно. Сальери задумался. Маурицио вновь, уже который раз был прав. Моцарт сводил его с ума, прекрасно об этом знал и умело этим пользовался, зажимая Антонио таким образом в условные тески, прекрасно осознавая, что бежать он не станет. Он слишком влюблён. Слишком зависим. Слишком скучает. — Я всего лишь хочу его увидеть. Хоть одним глазом — в его голосе послышалась смертельная скорбь. — прошу, Маурицио, позвольте мне. Я слишком соскучился. Батичелли устало уронил голову на руки и молчал несколько минут, прежде чем ответить: — А что если… — в его голосе послышалась надежда — вы увидите его, и вся вся ваша любовь — пуф — он сделал соответствующий жест рукой — раствориться и её как не бывало. На это Антонио предпочёл не отвечать, ибо с Маурицио был совершенно не согласен. Фарагоста — едва ли не самый важный итальянский праздник. Его отмечают наравне с Пасхой и Рождеством и нет в Италии такого человека, который бы не ждал его с каким-то необъяснимым детским трепетом. Хотя нет. Есть. Антонио Фарагосту не любил никогда. Вся эта шумиха, громкие парады, толпы людей на улицах — не для него. Но они явно пришлись по вкусу Вольвгангу, иначе он бы не приехал ни за что. Он приближается к центральной площади у комунны и смешивается с толпой. Незаметно проскальзывает в один из трактиров, где людей не меньше, чем на улице и, заполучив наконец желанный бокал вина, возвращается на площадь. Выходя из бара, до него доносятся десятки восторженных возгласов: «Моцарт! Моцарт!» — сердце Антонио остановилось на долю секунды он смешался с толпой и застыл на месте. Он был там. Одет в просторную белую рубашку и светлые брюки, в которых часто появлялся на репетициях, чем ужасно «злил» Антонио, ибо: «Выглядел через чур вызывающе.» Вернее, так он ему говорил, хотя на самом деле ему это до безумия нравилось. Это подчёркивало в нём его природную сказочность, что так завораживала Сальери. И сейчас — эта «сказочность» лилась через край. Моцарт умело ею пользовался (как и многими другими своими преимуществами) находясь в центре внимания множества девушек на этом «празднике жизни». Они казалось облепили его со всех сторон. И Антонио невольно слышал их противные приторно-звонкие голоса, которые то и дело повторяли: «Вольвганг, вы невероятны» Вольвганг — первое имя Моцарта не нравилось Сальери никогда. Да и сам он по секрету сказал, что ему тоже. Так его могли называть в театре, салоне, на приёме — но Антонио знал, что это имя слишком грубое, чтобы быть его первым. «Амадей…» — едва слышно прошептал он, наблюдая за тем, как юноша кружит в энергичном танце одну из множества девушек — «мой милый Амадей…». Движения Моцарта были раскованными, быстрыми, уверенными, в каком-то смысле даже резкими. Он владел своим телом так же исскусно, как нотами и фортепианными клавишами. Антонио смотрел и не мог оторвать взгляд. Он попросту не мог поверить, что когда-то эта улыбка, эти прикосновения и взгляды юного гения принадлежали ему. Что он мог касаться его так же, как сейчас касались эти смуглые пустышки в ярких нарядах, совершенно не понимающие, какое счастье свалилось на их глуповатые головы. В голове композитора крутилась лишь одна фраза, которую он был готов вот-вот выкрикнуть: «Амадей, умоляю, возьми меня танцевать.» — но делать этого он не стал, ибо сочтётся безумцем. Он всё ещё любил Амадея до дрожи. Но понимал — стоит приблизиться и он просто сожжёт его до тла. С этим мальчишкой каши не сваришь. Он слишком юн, слишком эмоционален и хотя эта юность и влюбила в него Сальери — это же его и погубило. Он часто рубит с плеча не задумываясь, и слишком быстро отпускает, тем самым убивая. Антонио это понимал, но не мог оторваться. Не мог перестать смотреть на него с прежней тёплой улыбкой. Как вдруг, мир словно остановился. Амадей резко повернулся и Антонио уловил на себе такой желанный, весёлый и немного безумный взгляд голубых глаз и губы Моцарта тронула такая родная и любимая улыбка.