100 способов получить поцелуй

***

      Когда они переступили порог комнаты Адриана, им навстречу с оглушительным мяуканьем выбежал Плагг. Он тёрся о их ноги и громко мурлыкал, привлекая к себе внимание. Адриан отложил в сторону сумку, присел и взял Плагга на руки.       — Что, соскучился? Или есть хочешь? — проговорил он, рассеянно поглаживая котёнка по спине. — Ну, пойдём, покормим тебя.       Маринетт, поджав губы, наблюдала, как Адриан достал из своего небольшого холодильника пакетик с кормом и выдавливал еду в миску, пока Плагг увивался рядом, мяукая на все лады.       С самого утра Адриан был сам не свой. Он ходил как в воду опущенный, подолгу смотрел в одну точку и отвечал невпопад. Всё время, что Маринетт знала его, все последние годы, что они учились вместе, один из дней середины января Адриан всегда напоминал заторможенного робота. В другие — он был весел и улыбался, а вот четырнадцатого числа всегда пребывал в унынии. Мало кто знал причину: Адриан никогда никому не говорил.       Маринетт догадывалась, почему, но спрашивать не осмеливалась. Она опасалась, что тема эта может быть под запретом. И для неё оказалось неожиданностью, когда Адриан после уроков неожиданно робко спросил у неё, не могла бы Маринетт побыть с ним сегодня так долго, сколько сможет. Она тут же заверила, что всё её время до полуночи принадлежит ему — и только тогда увидела слабое подобие улыбки на обычно весёлом лице с хитрыми глазами.       Было больно видеть его таким. Но Маринетт не знала, как подбодрить его, что сказать. Она ведь понятия не имела, что такого могло случиться, хоть и подозревала. Однако то были лишь догадки.       Маринетт положила сумку на диван и сделала несколько робких шагов в сторону Адриана. Он так и сидел на корточках, глядя, как Плагг с оглушительным мурлыканьем поедал угощение.       — Адриан? — негромко позвала Маринетт.       Он вздрогнул, словно очнувшись, и медленно поднялся на ноги.       — Прости, — Адриан неловко провёл ладонью по волосам и смущённо посмотрел на неё. — Я позвал тебя в гости, но совсем ушёл в свои мысли. Так нельзя…       Маринетт подошла ближе и взяла его за руку.       — Что тебя тревожит? Ты с самого утра сам не свой.       Адриан вздохнул и ссутулился.       — Это может показаться странным, но…       — Давай сядем, — прошептала Маринетт и погладила его по щеке. — И ты расскажешь. Если захочешь.       Он кивнул. Заторможенно, как-то вяло, однако согласился говорить. Это уже ободряло.       Маринетт села на кровать, скрестив по-турецки ноги, и наблюдала, как Адриан сначала взял с полки небольшую фоторамку, а потом устроился рядом. Молча, без слов, он показал ей фотографию. На ней были изображены женщина и маленький мальчик: оба зеленоглазые, светловолосые, с одинаковыми весёлыми улыбками и задорным блеском в глазах.        Сердце у Маринетт ухнуло.       Она дрожащими руками взяла рамку, осторожно провела похолодевшими пальцами по стеклу.       — У неё сегодня день рождения, — негромко проговорил Адриан.       Маринетт подняла на него голову, но он смотрел куда-то в стену.       — Вернее, был бы, — вздохнул Адриан. — И после её смерти этот день всегда кажется мне таким серым и тусклым. Отцу, наверное, тоже. Он вроде старается держаться, но в этот день, как и в день её гибели, всегда с головой уходит в работу. А я остаюсь один. Наверное, это эгоистично, но… Я так хотел бы поговорить с ним о ней. Но я ни разу не решился за эти годы.       Он зажмурился, покачал головой.       — Это, наверное, кажется таким глупым и странным, правда я… Я не хочу быть один.       Маринетт пересела поближе и погладила Адриана по плечу. Внутри неё бушевала буря боли, однако это было лишь одной миллионной тех страданий, которые испытывал Адриан.       — Это совершенно нормально, — прошептала она. — Не надо винить себя за то, что ты хочешь быть ближе к отцу в эти дни.       — Ему же тоже тяжело. Я вижу, как он старается, — возразил Адриан. — И… в последнее время он даже становится похож на прежнего себя. Я думаю, это заслуга Натали, но… Нельзя же сразу перемениться. Когда ты сломан, ты… Трудно собраться заново.       Маринетт покачала головой и прижала пальцы к его губам.       — Не надо оправдывать его. Никто не хочет быть один. И это нормально.       Вот только Адриан её как будто не слышал. Всё дальше и дальше он погружался в пучину отчаяния, ломаясь под гнётом урагана внутри себя.       — Я, наверное, плохой сын. Я требую слишком много по отношению к себе, и…       Маринетт больше не могла себя сдерживать. Ей нужно было привести Адриана в чувство, и чем быстрее — тем лучше.       Она вскочила на колени и с усилием потрясла его за плечи.        — Не смей! — пылко воскликнула Маринетт, и Адриан в изумлении уставился на неё. — Не смей так говорить об Адриане Агресте! Каждый, кто знаком с ним дольше обычного «Привет-привет», подтвердит мои слова. Он самый лучший человек в мире: он замечательный сын, верный друг и самый любящий парень на свете. И если ты считаешь всё это эгоизмом… Считай дальше, твоё право, но тогда запомни, что в твоём случае это — проявление любви, а не простая прихоть!       Она говорила с жаром, уверенная в своих словах, а по щекам её струились слёзы. Как много всего Маринетт могла бы сказать ему — ещё скажет в будущем, вот только сейчас она больше не могла говорить. Комок застрял в горле, и она прижала голову Адриана к своей груди.       — И если тебе кажется, что ты один… Ты можешь этого не замечать, но я всегда рядом. Была и буду. Даже сейчас. Ничто другое — неважно. Только не смей говорить о себе гадости, пожалуйста. Ты самый лучший, слышишь?       Она почувствовала, как он крепко обнял её, ощутила, как намокла от слёз любимая блузка, однако это было — как сказала Маринетт — совершенно неважно.       Когда Адриан поднял на неё голову, глаза его были сухими, хоть и красными.       — Я люблю тебя, — выдохнул он, и сердце Маринетт остановилось. — Я люблю тебя, — повторил он, жадно глядя на неё. — И… сегодня я понял своего отца ещё лучше. Знаешь, почему? Потому что я поставил на его место себя. Я бы умер, если бы потерял тебя.       Стараясь не расплакаться, Маринетт прижалась лбом к его лбу и горячо зашептала:       — Не надо так думать. Не надо думать о плохом. С каждым может случиться что-то нехорошее. Но если думать об этом, не переставая, — то что станет с нашей жизнью? Не лучше ли прожить один день счастливо, чем потом корить себя всю жизнь, что упустил такую возможность?       — Наверное, да, — глухо отозвался Адриан. — Но я так долго не решался сделать шаг к тебе, что сейчас боюсь напортачить во всём.       Маринетт усмехнулась и поцеловала его в нос. Затем села так, чтобы оказаться у Адриана на коленях: обоим так было гораздо удобнее.       — То же самое могу сказать и про себя. И мне жаль, что я не открылась тебе раньше, — с грустью улыбнулась она и погладила Адриана по щеке. — Я люблю тебя. Все эти годы любила. Прости, что так часто вела себя как заикающаяся неуравновешенная девчонка.       Адриан обронил смешок. Маринетт затаила дыхание; кажется, он начал медленно, но верно приходить в себя.       — Ты была очень милой заикающейся девчонкой, — улыбнулся он. — Ты и сейчас милая. Только не плачь, пожалуйста. Мне больно видеть твои слёзы, когда ты плачешь из-за меня.       Она вздохнула и поцеловала его.       — Ты дурень. Мне больно видеть лишь бледную тень Адриана Агреста, который замыкается в себе и молчит. Я хочу, чтобы ты мог рассказать мне всё, что лежит у тебя на душе. То, чем ты можешь поделиться со мной.       — Я могу, — прошептал Адриан, сжимая Маринетт ещё сильнее в объятьях, словно намереваясь не отпускать её от себя во веки веков. — Но я не хочу расстраивать тебя.       — Я расстроюсь больше, если ты отдалишься от меня, — серьёзно сказала Маринетт. — Это будет во сто крат больнее.       — Я очень постараюсь быть лучше для тебя.       — Мне этого не нужно, — покачала головой Маринетт. — Просто будь собой. Мне этого достаточно.       И она поцеловала его. Так, как не осмеливалась целовать до этого — так, как всегда мечтала, но боялась сделать что-то не так. Однако сейчас все страхи были выброшены на помойку. Остались только они одни, с обнажёнными душами и сердцами, рвущимися друг другу.       Маринетт не остановила его, когда Адриан уронил её на кровать, нависая сверху. Не остановила и тогда, когда он стянул с неё блузку и сам просил прекратить его действия, если ей дискомфортно.       — Делай, что хочешь, — прошептала она, обнимая его за шею и притягивая ближе. — Только не останавливайся.       Не было физического удовольствия, когда они стали близки так, как никогда прежде. Но душа Маринетт пела, когда она видела, с какой нежностью Адриан целовал каждый её пальчик, как он наконец-то улыбался, а глаза его сияли своим обычным задорным блеском. Это и стало истинным удовольствием для неё в этот вечер. А всё прочее — у них ещё будет. Обязательно.