Потерявший себя

      Здесь ничего нет. Ни звуков, ни мыслей. Полный ноль. Только ненасытный огонь пожирает все на своем пути. Ничто его не способно остановить. Ни сейчас, ни когда-нибудь еще. Кажется, будто он движется с невообразимой скоростью. Но столько всего еще можно успеть подумать, пока он не дотянулся своей горящей рукой до тебя.       Почему люди настолько беспечны? Почему думают только о себе любимых? А жизнь? Почему она так несправедлива? Почему кто-то живет и дальше, а кто-то должен уйти из реальности?       Столько вопросов и ни одного ответа.       Он один. Он всегда один, и он уже давно к этому привык. Он никогда не нуждался в ком-то, предпочитая жить своей жизнью и про себя ненавидеть. Ненавидеть все, что только можно. Мир, в котором живет. Людей, которых видит день ото дня. Но жизнь он не ненавидит сколько себя помнит. Почему он не может просто жить дальше, как и все?       Огонь подбирается все ближе.       Он стоит на краю здания, над дорогой, по которой изредка проносятся машины. И они даже не замечают, что кто-то вот-вот расстанется с этим миром. Ветер рвет с плеч плотный черный плащ. Волосы путаются, лезут в глаза. Он заглаживает их назад, уже в который раз. Но это не особо помогает — пряди настойчиво выбиваются из кратковременной укладки. В легких жгучая пустота, которую он никак не может заполнить. Он закашливается, не в силах впустить в себя воздух. Во рту появляется соленая горечь и металлический привкус. Такой знакомый, что даже страшно. Кровь. Такое ощущение, что она везде. Глаза красные от едкого дыма пожара. В зрачках отражаются алые кружащиеся отблески пламени. Злые обреченные слезы текут по щекам, оставляя за собой грязные разводы. Он хочет их остановить, но не может. Они текут сами собой. Он в отчаянии трет лицо руками, пытаясь убедить себя что это не конец. Бой уже заранее проигран, но все же..       Столько лет ему вдалбливали, что надежда умирает последней.       Он смотрит на свои ладони. Они липкие, заляпанные пятнами крови — и своей, и врагов. В правом колене вновь выстреливает боль. Вот как можно было быть настолько невнимательным, чтобы словить пулю в ногу? Хотя, он скорее был крайне увлечен потасовкой.       Он измучен настолько, что терпеть дальше уже невыносимо. С его грязных потрескавшихся губ срывается шипение.       — Черт. Черт. Черт.       Осада Мафии началась всего несколько часов назад. А кажется, что целая вечность прошла. Вместе со своим незаменимым верным другом — пистолетом, конечно — он уложил немало народу. Один раз, когда ситуация казалась совсем уж безвыходной — один на сорок, — он использовал Расемон. О чем позже пожалел, потому что потратил слишком много сил. Но дела так или иначе были плохи.       Последний раз он видел босса и остальных ребят один час пятьдесят две минуты назад. Тогда, когда его и отправили оборонять крышу. По полученным данным сюда вражеская группировка должна была прислать вертолет. Его задачей было этот вертолет обезвредить. Так и получилось.       Рюноске в одиночку довольно быстро с ними разобрался. Не зря же он был одним из самых ценных членов Портовой Мафии. Проблемы начались мгновением позже, когда оказалось, что в прибывшем и уже разгромленном вертолете есть запасные канистры весьма горючего топлива, которым и воспользовались выжившие захватчики. Изобретательности им не занимать.       И вот атака отражена. Но выход завален горящими телами убитых. А сам Акутагава заперт здесь.       Навсегда.       Мертвенно-тихая ноябрьская тьма. Тяжелое, нависающее надо всем небо. Холодный, пронизывающий до самых костей ветер. Здесь, на последнем этаже штаба, только он и огонь. Два врага, переживших утомительное сражение на забытой Богом крыше Йокогамы.       Выжить суждено только одному.       И исход сей битвы уже известен.       Рюноске закрывает глаза. Вдыхает полной грудью, но в легких ничего не остается. Как же хочется послать все это к чертовой матери. Хочется закричать так, чтобы весь город, весь мир узнал о его боли. И его отчаянии.       На двадцать первом году своей жизни он потерялся. Затерялся на пути к чему-то неизвестному и неизведанному. И уже не понять, где и когда он свернул не туда.       Но он свернул сюда. К вот такому концу.       Впервые за всю свою жизнь он дал трещину. Пробоину в неприступной защите. На языке вертятся сотни, тысячи слов, которых он так и не успел сказать. Сердце рассыпается мелкими и острыми осколками. Кажется, он сам постепенно ломается. Теряется. Стеклышко за стеклышком, обрывок за обрывком. Воспоминания, мечты, цели — все улетает в небо вслед за горящими искрами.       Но перед глазами Акутагавы, желающего жить, есть он.       Его улыбка, его смеющиеся, но в то же время такие серьезные лазурные глаза с изящными длинными ресницами, его резкий голос. Его огненно-рыжие волосы, волнами обрамляющие бледное усталое лицо. Его руки, обтянутые кожей черных перчаток, которых он никогда не снимает. Его дурманящий, пьянящий похлеще всякого алкоголя запах.       Его губы, которые он так и не смог поцеловать.       Как же он любил все это.       Он знает, что он принадлежит Дазаю. Что в этом уже нет ничего удивительного. Но как же, черт, как же хочется, чтобы Чуя был его. Чтобы судьба улыбнулась ему хоть раз. Потерянному и отчаявшемуся. Видимо, она снова не успела.       Огонь уже у его ног. Приветливо машет ручкой, приглашая сгорать вместе с ним, отпустив все переживания.       Он бессилен. Его трясет. Мышцы не слушаются, они неконтролируемо подергиваются. Как и разум. Будто он сходит с ума. Каждый вздох Рюноске ловит так жадно, будто знает, что вот он — последний. Самый последний. Он все сильнее заходится болезненным кашлем, все руки в крови, но он цепляется за угасающую жизнь. Он хочет дышать. Он не хочет идти за огнем.       Вдох.       Боль в ноге надоедливо пульсирует, расползаясь по всему телу.       Выдох.       Огонь лижет носки его ботинок. Он голоден и ждать уже не может — слишком манящая пища.       Вдох.       Языки пламени победно охватывают его ногу.       Выдох.       Изо рта вместе с кровью рвется крик ужаса и боли. Скоро он заполнит все пространство вокруг.       Вдох.       Уши закладывает от стоящего вокруг шума, навязанного сознанием. Но Акутагава все еще слышит свой вопль. Он кажется ему чужим.       Он не может выдохнуть, он глотает воздух ртом, пытаясь восполнить запасы.       Еще вдох.       Легкие переполняет дым. Он послушно забивается куда только достанет. Огонь разъедает плоть.       Выдох.       Он задыхается, кислорода все меньше. Ведь он, как и все, зависим от него.       Вдох.       Огонь ползет все выше, Рюноске уже и не чувствует его.       Выдох.       Боль.       Боль горит по всему телу так, будто он попал в самое сердце ада.       «Уж лучше в ад чем оставаться здесь», — мысль такая мимолетная, будто не его собственная. Подслушанная.       Вдох.       Слезы и кровь заливают ему сапоги. Но не тушат огонь.       Выдох.       В лицо дышит жаркое пламя. Перед глазами пляшут слепящие круги.       Вдо..              Когда-то это должно было закончиться.       Его голос в последний раз оглашает безграничное небо над Йокогамой. А потом его поглощает тишина.