Соленая карамель

Она любила контроль, невозмутимость и властность, кристалликами сверкавшую в зрачках зеркальной глади, собственного, черт возьми, отражения. Любила, когда срывало крышу от липких касаний и когда шепот жертвы обращался криком. Любила опасность и провокации, мятно-хриплые вечера с приятным продолжением. Страсть и боль, клубнично-нежные портупеи, мелькавшие в дымной завесе, и элегантные черные. Классика. — Блять, да заткнись! — чуть рычащая реплика с нотками угрозы соскальзывает с ее губ. Розововолосая девушка давится слезами, изо всех сил пытаясь сдерживаться, что дается ей очень тяжело. Почти апогей. Настолько сладко, что это уже грань, на которой боль обращается удовольствием. Всхлип. Затишье. Пощечина. Возбуждение тянется карамелью и струится по всему телу. Хочется просто орать. Нельзя. Только подчинение и смирение вместе с ним. Ожидание. Вожделение. Страсть, что обжигает губы и почему-то отдается чуть ощутимым холодком где-то внутри, а после снова отрезвляет жестокой пощечиной. Соня возвращается к промежности девушки, нарочно игнорируя клитор. Входит, наблюдая за реакцией. Мучает жертву медленно, с особой любовью к нестандартной форме бичевания. Кусает. Алина стонет, слезы снова текут по щекам. Хочется просто убрать ее руку и закончить самой, всего пару движений, просто другой темп, или начать насаживаться на пальцы рыжеволосой с бешеной скоростью, наконец получив долгожданное освобождение. Но это не вариант. — Скажи мне, что хочешь этого, — Сомусева ждет, пытаясь не выдать свою слабость, отчаянную нужду в подтверждении собственной значимости, которую она так усердно прячет за хлыстом и сталью. Это не самоутверждение, просто… — Хочу… — Скажи мне, блять, что ты хочешь этого! — нажим. — Хочу! — соленые дорожки мешаются с карамелью, и теперь Алина на вкус как само блаженство. Соню почти пробивает на слезы, потому что в грудине теплится все то, что минутой ранее готово было сгнить. Но нельзя. Ведь это игра, и плакать здесь может лишь одна. Сомусева ускоряется, позволяя Алине, в чистом экстазе цепляющейся за ее плечи, кончить. Закрывает глаза на потоке ругательств той, что под ней, возможно, дает слабину. Алина падает на полумокрые подушки с темными следами от капелек крови. Выдыхает. Растекается по кровати под убийственную тишину на фоне, в этой обители дыма, обид и селфхарма. Сухое «тебе пора» не дает и пятиминутной форы, чтобы оклематься. Входная дверь захлопывается, и Соня снова, не сдерживаясь, рыдает в этой жаркой пустоте. Все, конечно, могло бы быть иначе, просто…