Война красной и белой рыбы

Глава I

Вдребезги! Чаша с кислым молоком разбилась о пол вдребезги, когда в торфбаер ворвался разгоряченный датчанин.  Всколыхнулась птица, потому что и большая корзина, на которой та сидела, всколыхнулась. Исландец застыл на месте, – буквально вмёрз в пол –, но и ни единым мускулом не повёл, хотя жалко стало сгинувший свой завтрак. Но кто! А был это Дэйнлеин – именно такую ироническую кличку дал ему белобрысый. Этот датчанин был светло-русый, рослый, плотный, но руками по-королевски тощий человек, разодетый в теплую чёрную шинель — быть может, что в единственную примечательную вещь, которая могла только привлечь к нему внимание и создать ему вид почётного господина. Причиной тому не служила экономическая нестабильность в королевстве в трудные времена, – как он шутливо говорил сам –, «Войны белой и красной рыбы», или скупая натура этого мужчины, или аскетические умонастроения — он очень торопился и добирался до островной страны по морю. Кажется, что ни разбитая чаша, ни белая с комочками жидкость не смутили «его датчанинства», и он, строевой походкой идя и вынимая из-под шинели какую-то папку с пустующим бланком номера дела, хриплым, но тонким и торопливым голосом заговорил – извольте уж так величать оную тарабарщину: — Клёнг, да чтоб я забыл помолиться на ночь, я наконец-то тебя нашёл! — капля-две пота разбились о бровь говорящего и, откашлявшись, тот продолжил, — Клянусь, никогда не бывал на севере Китая, но там дома людей проще найти, чем твой...Уф, что же это я? Британец, британец желает говорить с тобой. Исландец проживал далече от Рейкьявика, это правда. Он жил на побережье Боргар-фьорда, не очень далеко от Боргарнеса, это не очень далеко от Рейкьявика, но и не близко. Причины избрания оного региона, то есть Вестюрланда, были неясны. Хотя, из скромности, можно аккуратно упомянуть об тех бирюзовых и лазурных водах, какие можно наблюдать вечером с большого старого маятника, об тех рощах, где хочется потеряться в летнюю пору и об тех «крымских» туманах, какие посещают по весне это место. Никто не помешает тебе, всё будет спать, а ты, мокрый и воодушевлённый, будешь стоять и ждать, когда туман растворит. Житель торфбаера не изменился в лице от услышанного. Он знал, что месяц назад случилась мирная оккупация самого датчанина и, казалось, был готов стать де-юре врагом брата. Он лишь пожал плечами без единого звука, вытер пол от разлитого, убрал черепки, сел на табурет и пригласил гостя присесть. Тупик с опаской смотрел на датчанина и поспешил умоститься как можно дальше – даже ему было гадко на своем птичьем сердце.

Глава ІІ

— Как? И ты находишь время на «присядем на дорожку»? — Дэйнлеин хотел было сказать что-то ещё, но белокурый метнул на него такой прозрачный и гневно-насмешливый взгляд, что тот сам упал на спинку стула с громким скрипом, отводя дух и продолжая говорить по уже делу, — Клёнг, мой мальчик, моё дитя, дело срочное, нам нельзя растягивать, или, клянусь святым Андреем, он устроит мне штюрм…И мне, мне-то нельзя надолго тут оставаться, о мощи Георгия Победоносца, меня заподозрят в сговоре с британцами, шило мне в горло! — да, ругался датчанин и трезвым уверенно, совсем не сбито, как бы ограждая себя, ища алиби и оправдание своего внезапного визита. Какую-то часть жизни он вёл торги и купеческий образ жизни, по весне он отправлялся странствовать по святым местам, за что получил дурную кличку Львиное Сердце. Да…Знал он по случаю паломничества вкус английского фруктового эля, знал лопарское медовое пиво (и видел он медовых птиц, и саамские мужчины при нём яйца в петлю скручивали), знал он и то страшное пойло, какое делали мятежные соседи: ты к нему только спичку поднеси – и священная нагота Годивы – горит! Вин, что правда, не знал и знавать не желал: кислый и приторно-гадкий вкус испорченных плодов, морской воды, человеческих ног и дерева мог, по убеждению Дэйнлеина, возбудить страсть лишь у полоумного. Датская элита его не понимала и сочиняла о нём шутливые песенки. Вот отрывок, который уцелел – остальные строфы были воспрещены из-за обильной ругани и клеветы:

«…Сажа дьявольская в небе,

Как Дэйнлеин проедется,

Винам он предпочитал

Титьку у медведицы…»

Пока исландец подбирал себе одежду в большом и древнем ларце, – в который он мог так-то спокойно упасть и утонуть –, датчанин, опомнившись и стукнув себя по лбу, достал из той же шинели небольшую книжечку. Книжечка была на датском, но это был перевод, кажется, покойного и почтенного сэра Теннисона. Дэйнлеин аккуратно положил её на стол, а Клёнг, завидев это, закусил нижнюю губу и расстроенно спросил: —  Vísið mér. Hvað kostar það? Ах, нечем, мне нечем заплатить за неё, я… я могу отсрочить! — в Исландии очень ценились книги, а имел белобрысый всего пару-тройку: одна была ботаническим учебником (который, впрочем, никакой пользы в бедной стране не принесёт), остальные – всего на всего малоизвестная поэзия и проза. Да что уж там – а парнишка-то и на название не посмотрел, ему палец в рот не клади, только дай в этом убожестве прочесть хоть газетку, хоть клочок с заметками. Дэйнлеин ответил на это торопливо и посмеиваясь: — Оставь ты свою расчётливость. Это подарок, потому что мне, видать, не дано будет отпраздновать с тобой лето, мой мальчик, так уж случилось. — ответил датчанин. — Но чем я заслужил? — Ничем. У меня займы книгами отдают, вот я и решил тебе подобрать, поскольку сам не читаю – веришь, я ни черта не смыслю в этих французах, хоть и живу с ними душа в душу… Но пока Дэйнлеин читал какой-то монолог, подобный тем, что можно встретить в малороссийских комедиях, исландец всё угасал в радости и угасал. Он-то знал, что это за займы и с каким кукишем оставались бедные налогоплательщики – а бывало, что и кукиш изымали (чего на погань изводить такое добро?), и ощущение преступления заставило его презрительно сощурить взгляд. Его душонка металась между презрением и благодарностью, его разум вторил о том, что этот человек играет на его чувствах, как на инструменте. Датчанин перехватил его и сказал так: — Что ж ты сделался, словно то молоко пролитое? А, я понимаю, я тебя понимаю: ты мой поступок низким и неприемлемым для культурного северного общества считаешь – а как бы не так! — его речь опять сделалась быстрой, но говорил он в этот раз твёрдо, гордо и почти не богохульствовал, — В Осло нынче спокойно крадут книги из библиотек – и хоть бы что! Я честным человеком не обязан быть – я такой клятвы не давал, уж тем более, когда дело идёт о взаимном надувательстве. Да-да, об на-ду-ва-тель-стве, — по слогам пролепетал Дэйнлеин, но интуитивно ощутил, что ему следовало бы прикусить язык и поторопить исландца собраться, посему ж он похлопал его по спине и обратился непосредственно к Клёнгу — Ладно, малец, собирайся-собирайся поскорее, ой, а ты раздобрел нынче, я и не ощутил… Когда бы он так говорил с норвежцами, он рисковал бы быть дай Боже только заплёванным, а его ботфорты рисковали быть выброшенными в море. Клёнг не дослушал, впрочем, гостя даже до середины разговора, только молча стал быстро и как-то даже усердно одеваться потеплее, и мысленно открещиваться от опекуна. «Раздобрел я, видите ли…и не поглядит ведь, что я укутан в двойку свитеров и жилет…эх, три тысячи попов…!» — так он тогда думал. Надо бы сказать, что он немного был расстроен: быть нечестным человеком он не умел, поскольку знал, как мокра вода и как страшен холод лютый, однако простая книжонка была для него чем-то вроде кольца Нибелунгов, чем-то вроде сердолика для романтика, чем-то вроде желчи, без которой Буало не мог писать свои сатиры. — Полноте! Иди сюда, ну, такой хорошенький, такой пухленький… что же ты за подлая животина, ты ведь так недавно сама шла на руки. — датчанин хотел потрепать, как бывало, тупика, но он лишь издавал те гортанные звуки и убегал от него. Отвыкла птица от него, да и откуда ей взяться к такому пренеприятному человеку, каким сделался Дэйнлеин?

Глава ІІІ

Артур расхаживал из стороны в сторону и раскуривал сигарету: какой она была по счёту, неизвестно, но он выкуривал обычно их столько, что у залива Уош даже поговаривали, будто бы англичанин их ел. Вообще-то он планировал вторгнуться в Исландию внезапно, но этот план провалился, а в лес (как это бывает с англичанами) скрыться до лучших времён не получилось – лесов попросту в округе не было. Он был раздражён тем, что встречу пришлось отложить на неопределённый срок, а с правителем же страны связаться было ещё труднее – он был датчанином, и, кажется, существовал для исландцев только в качестве какой-то шутки. Раньше Артуру казалось, что гаже погоды, чем в Шотландии и на его родине не бывает, но после визита в Исландию он определённо возрадуется туманной, родной, девственной и зелёной Англии. Стоило англичанину только засмотреться вдаль, где стояла красавица «Глазго», как он услышал голос датчанина вдали: — Ты только будь с ним мягче, мой мальчик, мягче, — Дэйнлеин перешёл на шепот, потому что вопреки своему мерзопакостному характеру он не был дураком, — Чума возьми эти стороны две, я ведь не виноват ведь, не виноват, что Людвиг наш сосед, будто бы я на чью-то сторону вставал, тьфу! — Это он? — Где? А! Сэр Кёркленд! —и кто бы мог подумать, что робкий в разговоре с исландцем датчанин сделается вдвое выше, строже, бледно-острее и даже как-то одичает во взгляде, — Я Вас категорически приветствую в Исландии и прошу прощения за такую задержку. Сердце у Артура было твёрдым и напористым, но при этом берсеркере во всей красе, оно ушло не в пятки, а налилось кровью и упало прямиком в желудок. Шотландец, сопровождавший его, как делегат и своего рода стряпчий не повёл и бровью, но выпрямился и зализал руками назойливую торчащую завитушку. Сегодня его побратим в пять вечера чаю не пожелает, ужину тоже, и эти мысли очень огорчили мужчину. — А, и Вы… — теперь тон датчанина снова сменился на гостеприимный, когда он обратился к шотландцу, — …сэр? — переспрашивал он, как бы пытаясь вспомнить неизвестное ему имя и фамилию собеседника. — Я прошу прощения, сэр, но будет лучше, если Вы будете звать меня Дональдом, ибо клянусь Святым Андреем, Вы не выговорите его правильно. — шотландец лишь пожал крепко руку Дэйнлеина, хотя ему ужасно хотелось просто побрататься со старым, как это по-английски говорят pal. Датчанин понял это по взгляду и незаметно (но только не для меткого глаза Клёнга) кивнул в ответ. Вокруг разыгрался страшный ветер, потому-то и решили достопочтенные делегаты покумекать над сложившимися обстоятельствами в месте потеплее – обсуждать полагалось на Альтинге. О, что за прекрасное это было место! Когда наши герои попали на его территорию, то все, – а особенно Артур –, ощутили себя где угодно, но не в Исландии. Эти усадьбы, эта растительность повсюду, а само здание – да ведь это не торфбаер и не обыкновенная лачуга, это неоклассическое строение, ещё очень свежее и по-настоящему исландское в силу того, что построено из исландского камня. И не столь важно, какая погань проектировала и строила здание, важно то, что сделано в Исландии и из Исландии (а нынче вы только aqua vitae встретите с таким лозунгом). Однако, перед нашими героями встала проблема: нужно как-то обеспечить покой и очистить помещение от управленческого состава. Датчанин распахнул дверь в залу, исландец туда вошёл. В такой же чёрной, но менее расшитой и роскошной шинели, «особенных» ботфортах, или ботфортах на особый случай, плоской фуражке и светлом плотном шарфе он осмотрел присутствующих. И поверьте, мальчишке было достаточно семнадцати секунд этого ментального давления, чтоб члены альтинга пусть и тихо, но в ужасе покинули зал, не забыв забрать документы, чернильницы и прочую канцелярию. Дональд и Дэйнлеин синхронно повернули голову на исландца с особенным бывалым удивлением, а последний даже забыл снять перчатку с руки, но уже принялся снимать свою шинель. — Артур, проходи и садись. — отрезал Клёнг и умостился на свободное место у края первого ряда. Артур в это время врос в место, где стоял, ему сделалось ещё хуже, чем было с утра – а именно, что к тошноте прибавился липкий страх и раскаяние за жестокое обращение с немецкими арестантами на территории Исландии. — Клянусь Святым Элуа, у меня сейчас точно что-то скукожится в желудке и отсохнет… — шёпотом проговорил англичанин, снимая свою фуражку и потирая красный кончик носа рукой. — Коллега, этот господин почти не посещает Рейкьявик, потому эти люди и покинули помещение в страхе. Ведь если он вдруг явился на Альтинг – значит, что-то издохло в лесу, причём лесов в округе немного, что говорит о том, что от страшных перемен даже лес произрос. — пояснил Дональд и беззаботно уселся, как бы назло Артуру, поближе к Клёнгу, утвердиться, но не кричать, как это обычно делают в горном и более северном Альбионе. «Ишь ты, на разлив эдакая падкая дрянь, выдумал, будто бы он Кухулин! Да ведь когда падал Рим, ты в своих горах, Змий сластолюбивый, в одной рубахе ускакал. Чёрт побери этих шотландцев, за оказанное внимание он и черта в кармане уместит, и с Сатаной побратается!» — так тогда думал Кёркленд.

Глава IV

Дональд был приятно удивлён приручённому тупику. Вообще-то и в Шотландии водилась эта птица, но ему, при таком количестве баранов и козлов, было вовсе не до неё. Кёркленд обратил внимание на любопытство своего коллеги и обратился так: — Что оно такое, Мак Ихэйн? — Тупик, сэр. — А взялось оно откуда? —Известное дело, что из яйца: в норе лежало было, а потом оно появилось. — В норе и из яйца? — саркастично вопрошал англичанин. — Сэр Кёркленд полагает, что из норы выползают одни лишь игуаны. — констатировал Дональд. — Одни лишь игуаны, дружище, появляются от брака в твоем королевстве. — съязвил Артур и принялся раздеваться в помещении. Шотландец только расхохотался гомерическим смехом внутри и скромным снаружи на эти слова. Он-то прекрасно знал, что эти англы брезгливы до первой весны, а спьяну-сдуру им и вовсе наплевать на то, с кем они будут сношаться. Дэйнлеин перечитывал документы, – а именно план –, по которому британцы намеревались контролировать территорию Исландии, а также депортировать на прибывших суднах всех граждан немецкой национальности, а также провести управленческие реформы в стране. Ему не то что бы это не нравилось, ведь это вовсе не всколыхнуло бы его репутацию доброго брата в Исландии, но это де-юре перетянуло бы страну на сторону союзников. Все помыслы и стремления поддерживать нейтралитет и уклоняться от всевозможных перебранок канули в Лету и глубже, но что самое неприятное – два брата окажутся заложниками враждующих сторон. Вдруг его взволновала следующая мысля: а дозволено ли будет теперь ему при таких условиях распивать английский джин? Он не пил английского джину никогда, но хотел бы вкушать его хотя бы раз в неделю. Он принял решение: завтра же он пошлёт стряпчего за партиями английского джина и, на всякий случай, за шоколадом. Ему очень не нравился шоколад, какой делали соседи – у шведов-то кроме коньяка да мелассы ничего и не было –, а нижненемецкий ему приелся. О норвежцах трудно что-то добавить, там, кажется, есть не было в почёте вообще. Оно, впрочем, хорошо, голодные люди, знаете ли, думают не так, как сытые – какой же из тебя мыслитель и лидер мнений, когда ты живёшь в достатке? Англичанин хотел было закурить прямо в помещении, но белобрысый, согнав с плеча тупика, встал и вплотную почти приблизился к заморскому делегату:  — Что собираешься делать, Артур? — Курить, сэр.  Исландец посмотрел на этого человека снизу-вверх, и был его взгляд мутным, спокойным и очень доброжелательным, и он так молвил:  — Клёнг разрешит сэру Артуру курить, — на слове «сэр» парнишка сделал особый акцент, — Но при условии, что оный её съест, когда докурит.  Кёркленд сглотнул слюну и ещё более доброжелательно улыбнулся, с блеском в глазах он ответил:  — Сэр, э-э, позвольте… — он не дождался услышать полного имени исландца, но, в душе от того негодуя, продолжил, — Сэр Клёнг ни о чем, кроме как о еде и думать не думает, но это ничего-ничего, Вы поедите свинца, который Вам предоставит доброжелательный братец с юга. Уважайте мою помощь, если не хотите, чтоб от Исландии осталось не мокрое место, а полноценная независимая…! — не успел тот договорить, как исландец живо усадил его подле себя, сместив шотландца и больше не возражал, так уж подействовало слово «независимая» на него. Артур был приятно, а Дональд странным образом неприятно удивлён. Он не то что бы думал о своей Альбе, как о независимой, но почему-то мысль недобрая терзать его стала в эту минуту. Впрочем, он быстро усмирил свою мятежную душу и заговорил с Дэйнлеином:  — Скажите, э-э, Дэйнлеин… — он точно так же засмущался из-за того, что на этих Богов забытых землях никто не носит имён, а лишь клички; датчанин его перебил. — Эйвинд Маттиас Годвинсон, — живо и радостно проговорил на сносном английском языке датчанин, — Но будет лучше, если Вы… — шотландец сделал рукой жест, что понял его на первых трёх словах и больше не возвращался к этому вопросу.  — Как на европейском рынке нынче с природными ресурсами? — Если говорить о немецких землях… там всё очень и очень печально, не верьте тому, что пишут в газетах, потрудитесь только прочитать то, что написано дальше заглавных буков или поговорите тет-а-тет с гражданами, и вы узнаете, что вообще-то за картошку там могут застрелить…— так ламентировал датчанин, а шотландец слушал его. К несчастию последнего, их разговор услышал Артур, но не вмешался в него, а лишь тогда, когда шотландец словил его взгляд, немного прочистил своё горло. Дональд замолчал и уставился на собеседника, а собеседник, – у этих pals существует какая-то ментальная связь – понял, что пошло в разговоре не так. — Якорь мне в … душу. — прошептал он, как бы собираясь бросить этот разговор и заняться бумагами.

Глава V

Альтинг прошёл без особенных происшествий, под конец англичанин заключил: — Значит, ваш регент может приступать к своим обязанностям уже на неделе. Мы искренне надеемся, что это руководство будет продуктивным и поможет вам, исландцам, в вашем самодержавии. Жму Вашу, сэр Клёнг, руку, и отныне надеюсь на Ваше расположение к нашим временным базам. — проговаривая это, Артур действительно пожимал руку исландца, а тот в недоумении от такого счастья не знал, что ему думать: интересно было ему знать, с чего бы это британцам опекать взбрело в голову Исландию, когда ранее они бы и пальца не укололи за эту сволочь. Интуитивно парнишка понимал, что как раз эти самые тягостные думы и побеждают всех союзников Соединённого Королевства, а так как ему было непонятно и половины того страшного политического процесса и думал он только о своей независимости и тихой жизни в Вестюрланде, уж лучше, – так он решил –, не стоит думать о том вовсе. И так он старался внедриться на внешнеполитическую арену, и сяк он силился понять то, что происходит вокруг него, а всё вело к тому, что современный мир по каким-то космическим причинам решил усложнить себе жизнь выдумыванием каких-то особых чинов, тучи партий, которые противоречат друг другу и самим себе в своих политических и социальных убеждениях, механизацией окружающей среды и прочими фантастическими и бездушными глобальными процессами. А ведь, надо бы отметить, Клёнг не был дураком: он прекрасно справлялся с трудными задачами любого характера, но только тогда это у него получалось на славу, когда ему отводилось время на действия. Исландец искренне не понимал этой поспешности вокруг себя, он был очень устойчив, но даже при таком складе ума у него случались истерики из-за несовместимости некоторых явлений или вещей, которые взваливались на него так же внезапно, как в Японии начинались землетрясения. Его выгорания заключались, конечно, не в рыдании на кровати и отнюдь не в пьянстве, но в сетованиях на то, как он, будучи таким близким к народу, сам очеловечился. Всё, что попадает или проникает в Исландию может де-факто считаться аморальным, но всё то, что там не задерживается, отрицается, изгоняется, не приживается сполна – это всё даже аморальнее самой Исландии. Страшные картины рисовал он в голове, лёжа на койке и силясь заснуть в такие моменты, пускай его это и не пугало, а даже в какой-то степени радовало. Почему так происходило? Потому что он был глубоко убеждён в одном: всё это сгинет и не оставит после себя ничего, всё уступит новому и непохожему времени. Такое убеждение можно было бы считать нейтральным и религиозным, – что нельзя путать с христианским или подобным убеждением –, но было в этих мыслях что-то горькое и приятное одновременно: такой ход мыслей успокаивал исландца, но покуда существовал такой ход мыслей, это самое настоящее и не рушилось. Механизм работы очень прост, и заключался он в тезисе, который назывался покорностью судьбе. Покуда человек ей покорен и слеп, до той поры и будет существовать привычный ему мир, а чем больше будет находиться любопытных, тем ближе будет приближаться мир к своему концу; но труднее придётся не следователям судьбы, а тем, кто хочет всё-всё вызнать – ведь им придётся выполнять дурную работу и приводить окружение в неведение, чтоб оно не совершило такой же ошибки. Вот потому-то в этом случае, – да и в случае вообще –, исландцу очень повезло, и, быть может, среди несчастных он воистину счастлив, считает он сам так или же за него считает так судьба. — Скажи мне, Артур, что станет с немцами. — внезапно перебил речь британца Клёнг. — Известное дело: надо сначала их депортировать в Англию, а там уж и решат, куда деть это нашествие. — кратко и уверенно ответил Артур. — В толк не возьму, чем провинились перед Вами тутошние немцы, — вмешался датчанин, — они ведь ничего не смогут со своими бедными сотней крон сделать, даже если бы и хотели! — Они – враги, и вне зависимости от того, де-факто или де-юре. Меня беспокоят, к чему лукавить, очень беспокоят связи Вашего брата и… — И его же родного брата, впрочем, как и Вашего. — процедил низким голосом Дэйнлеин. — В самом деле, чем таким Вы, сэр Клёнг, занимались? — не к месту, но задал неосторожно вопрос Дональд. — Играл в мяч, сэр. — с выражением и слабоумия, и отваги, правдиво, но иронично ответил исландец, от чего Мак Ихэйн даже добродушно улыбнулся – правда, посмеяться над этим было грешно. Датчанин безмолвствовал. Артур курил. Никто не находил после слов исландца, что ответить, всем было тяжело на душе.

Глава VI

— Знал бы, что мой язык мне враг, так и отрезал бы его к чертям, — жаловался шотландец датчанину, отпивая из кружки кофе и сидя во своей части английской базы на территории всё того же Рейкьявика, — Он же выгрызет мне все внутренности, а что не сможет, так пустит на жирный сочный хаггис. — Мне думается, — подхватил его Дэйнлеин, наконец-то он мог поговорить с шотландцем, как с простым собеседником, а не британским делегатом, — что сейчас его занимает вовсе не то, о чём ты, дружище, беспокоишься. У Артура очень специфическое и обострённое чувство справедливости – это жажда быть благодетельным которое граничит с его личными интересами. Я больше чем уверен, что каждый раз, когда он остаётся в маленькой церквушке сам с собой, он проклинает то лицемерие и ту безвыходность, какое в нём воспитала судьба, но его, наверное, утешает какое-то внутреннее и очень консервативное убеждение, которого я понять и даже предположить, что оно такое, не могу. — А мне думается, что ты не меньше его усложняешь суждения и льстишь его дьяволу. Говоришь, что ему есть что-то с того, что его интересует он сам и окружение, а я тебе говорю, что из-за спешки в мировых процессах, из-за его проникновения во все новшества и так далее, что из-за всего этого он потерял самого себя. Спроси у англичанина, что такое быть англичанином – и это будет чудо, если он или она выкажут хоть пару слов за это. Его волнует эго, но он не может уделить себе достаточно времени, потому что когда-то он пренебрёг местоимением Я, но воспользовался Мы, а заинтересовался Они. Он сам заблудился в своём милом зелёном лесу, и дай Боже ему оттуда выбраться. Датчанин ничего не ответил, лишь кивнул то ли одобряя, то ли просто, из вежливости, на речь Дональда. Ведь чем он, если задуматься, отличен от Артура? О датчанах слышала вся Европа и Азия, но он сам не был уверен в том, что такое это самое быть датчанином. Сегодня говорит по-норвежски, завтра – по-латыни, послезавтра – по-французски и так далее. Спасало его только одно – нейтралитет, а ныне он потонул в раздумьях, что его ждёт в будущем? Будет ли там второй золотой век? Он может только надеяться и жить с мыслью, что где-то в Атлантиде у него есть скромная дача, и попасть туда проще, чем кажется – особенно учитывая тот факт, что он успешно заключил сделку с шотландцем и получит в скором времени свой джин. Шоколад, правда, Дэйнлеин решил оставить в покое – не до шоколада в такое время ему. В это же время Артур находился на своей части базы и обговаривал тонкости с Клёнгом, попутно преподавая ему основы политической и юридической компетентности – да с такой заботой и любовью к своему делу, что к ужину, – а именно к семи часам – он бы опоздал, если бы ему об этом не напомнил сам исландец. — Не отклоняй моего предложения, Артур, ты хорошо ораторствуешь, а я взамен устрою хороший ужин. — Я исполняю свою обязанность, в этом нет ничего зазорного и дивного. Да и есть я не хочу. — Мы провели весь день вместе, неужели я упустил тот момент, когда ты успел это сделать? — исландец немного удивился, но настаивать он не мог, так как это не было принято в Исландии. Англичанин смолчал. Ему очень трудно было сказать, что он не ел с первой войны рыб, потерял сон, терпение и начал злоупотреблять опием да разбавленным водой джином. Подумав ещё, он согласился, только попросил отсрочить ужин на несколько минут – ему нужно было переодеться, и Кёркленд покинул палату. Не прошло и минуты, как в палату, аки медведь, ввалился датчанин и стал расспрашивать парнишку о исходах. Он молчал, уклонялся от ответа, в чём-то соглашался с русым чертом, о чём-то делал вид, что не услышал. Наконец он сказал так: — Тебе ведь сегодня нужно отплыть? — Что верно, то верно, чему бывать, тому не миновать, — слезливо, но без слёз ответил Дэйнлеин и заключил в таких объятиях брата, что у него в один миг исправился давний сколиоз. — Я утомился от всего этого, а ты меня пополам сломать решил. — выдохнул белобрысый и шмыгнул носом, потому что расстроился из-за того, что как бы он не относился к датчанину, а увидит он его очень нескоро. — Ну-ну, вот уж разводить из этого драму не нужно, мой мальчик, они думают пусть, что хотят, эти нелюди, а я вырвусь к тебе, слышишь меня? Господи Всемогущий, Спаситель наш Небесный, да что же оно такое!? — всё-таки слезливо обратил в тканевой потолок свой взор Дэйнлеин, — Ведь они, они-то воюют, эти красные рыбы и белые, а мы? А мы-то в этой войне морепродукты, мы только по панцирям и прячемся, чтоб эта сволочь нас не достала! — Они не виноваты, брат, их не хулить надо, а пожалеть. — ответил исландец вздыхая. — А нас? Немая пауза.