Разрушение и саморазрушение

      Даня живёт на пятом, почти посередине своей серой хрущёвки, чьи бетонные стены никто даже не озаботился замаскировать плиткой или кирпичом. Окно настежь. Даня выглядывает на улицу. Ветрено. Вместо звёзд — квадраты окошек. Он не курит, просто представляет себе, как закинет на оконную раму одну ногу, перебросит вторую… И прыгнет вперёд. Или сразу вниз, если будет лень прикладывать усилия. Просто разожмёт пальцы и упадёт лицом в асфальт. Но он живёт на пятом и, скорее всего, выживет. Даня думает: что, если он не потеряет сознание? Что, если его не заметят сразу? Лежать и агонизировать часами, пока не сдохнет? Даня думает: надо прыгать с пистолетом в руке, только бы не выжать курок ещё в полёте. Зигги однажды подарил ему пистолет и коробку патронов. Для самозащиты. Но самоубийство и есть форма самозащиты в том плане, что ты убиваешь человека, пытавшегося убить тебя. Это такая нелепость, что в горле растёт хрипящий болезненный хохот.       Даня в коленно-локтевой. И колени, и локти крупно дрожат, ходят ходуном. Даня лбом уткнулся в подушку и лицом утопает в пылевых клещах. Во рту волнистая от слюны прядь, но убрать нет времени, он занят: Зигги втрахивает его в матрас. Загоняет хер размашисто и быстро. Зиггины губы на даниной шее, на спине, ладони на тощей заднице, на обрезанной открытой головке, на долихоцефалическом затылке, пальцы — в спутанных патлах. Зигги горяч пиздецки, Зигги до тошноты заботлив и внимателен, Зигги идеален во всех отношениях. Сверхчеловек, блядь. Трипиздодраное, сука, совершенство. Даня таранит лбом подушку от резких толчков и думает, что не успеет выспаться. А ещё — что с пистолетом у виска лучше вешаться — надёжнее. Даня вырывается и уходит мыться. Зигги не успел кончить и матерно возмущается ему в спину. Пружины матраса взвизгивают от удара кулаком. Грохот воды поверх грохота мыслей. Даня забрасывает дешёвую бритву за стиральную машинку, чтобы не суметь достать. Стоит без движения, под веками вода. Ожесточённо трёт глаза: под веками мыльная пена. Случайность. Сдирает мочалкой кожу, а хочет содрать следы отвратительно нежных поцелуев. Когда Даня возвращается в комнату, он рад, что объясняться уже не с кем.       Даня скучает. Зигги в травматологии. Потому что, идиот, всегда находит, до кого доебаться: красно-белые, красно-синие, хачи, гопота, антифа. С той же периодичностью доёбываются до него. Зиггина грядка пиздится не ради высокой идеи, а потому что Зигги нравится дробить арматурой чужие кости. Выбивать зубы. Проламывать затылки. Протыкать лёгкие кусками рёбер. Зигги нравится избивать людей. Этот же самый Зигги извинялся четырежды, когда по неосторожности отпечатал синяки на данином бедре. Оставшись один, Даня сдавливал их пальцами, представляя, что пальцы принадлежат Зигги. Даня — пидор и мазохист. И жид. У этих определений тысяча синонимичных высказываний разной степени грубости, и Даня воображает себе, как их произносит Зигги. Зигги всегда умел говорить красиво, у него даже арготизмы и маты выстроены сложными конструкциями. Даня на такое не способен, он медик, а не поэт. Даня думает, как бы он убил себя, будь он Зигги, и в лёгких наконец кислород — он запрещает себе дышать, пока дрочит, но теперь уже можно. Тело в огне, только вот слёзы в углах глаз не испаряются. Зато шею и позвоночник так же выламывает назад, ноги сгибает в коленях и бёдрах, пальцы левой руки скребут матрас.       Даня один почти месяц. Что Зигги выписали, он узнаёт только когда окончательно разгребает завал в учёбе. Если не считать время, пока Зигги был в больнице, Даня один неделю и четыре дня. И он намерен это исправить. Ступеньки. Заперто. Замок общий, неизвестно, изнутри или снаружи. Стук не даёт результата, а истеричный звонок давно своё отжил. Ключ от чужой квартиры никак не хочет попасть в скважину. Дверь наконец скрипит. Зигги дома в берцах. Даня кивает ему: «Привет», — но ответа не дожидается. Он отчаянно ищет в себе силы на улыбку, и она вылезает на лице, но сардоническая, уродливая, приходится опустить голову, пряча лицо за нависшими тёмными прядями. Зигги дома в берцах, его варёные джинсы спущены до колена, майка — тряпкой на полу, зато хуй одет в гусарский гондон в алых разводах. Ещё на полу тело. В изуродованной даниной одежде. С теми же тёмными лохмами до плеч. Такое же бледное и тощее, только гармонично тощее, а не как сам Даня, который — от недоедания и дурной наследственности. Ноги у тела выгнуты неестественно, и сгибов больше, чем задумано природой. Губы размалёваны ярко, но аляповато, смазанно, потёками до самого подбородка. Тело булькающе лопочет что-то невнятное с экзальтированно-умоляющей интонацией и алеет освобождёнными от передних зубов дёснами. У него изо рта течёт алое, а между губ надувается и лопается пузырь в тот же тон. Оно на одних руках ползёт к Дане. Придётся мыть пол.  — Поговорим? — просит Зигги.       У него вид ещё более жалобный, чем у избитого изнасилованного тела в его ногах. Даня быстро-быстро кивает и проглатывает слюну.  — Только убери это всё, — голоса нет.       Зигги послушно замахивается всей ногой и, как его Аршавин, бьёт носком сапога по затылку своей жертвы. Шея переламывается с хрустом, руки разъезжаются, и тело шлёпается на пол, скача в судорогах. Даня почти отождествляет его, угасающее на полу, с собой, но джинсы почему-то не натягиваются, хотя мизансцена располагает. Дане кажется, что он наконец умер, что это он лежит там, на линолеуме посреди прихожей, с переломанными ногами, в своей любимой заношенной футболке с Цоем. Дане кажется, что он мёртв, потому что больше не чувствует, и даже мыслей в голове не осталось.       Мёртвым не положен сладкий чай, но Зигги добавляет «пожалуйста», и Даня пьёт маленькими глотками. Недостаточно горячий для ожога. Даня не умеет говорить красиво, но говорит, потому что на языке помимо кислого чайного послевкусия — до дыр заученные фразы. Он произносит то же, что маленькая пластмассовая фигурка Зигги в его мозгу почти каждую ночь. Однотонный солдатик Зигфрид, склеенный из двух половинок кривым швом. Потому что настоящий Зигги совершенен, а в этого Даня просто играет. Пластмассовый Зигфрид чеканит, не открывая рта: «грязный жид». «Грязный жид», — вторит ему Даня. «Вычисти мои берцы. Это всё, на что годится твой поганый язык». И Даня повторяет. А помолчав, добавляет от себя: «Вот что мне нужно. Чтобы ты продемонстрировал своё превосходство». Зиггины брови двигаются вниз, к переносице. «И чтобы ты избил меня. Сильно», — Даня заметно тушуется, но продолжает, ведь в конечном итоге эта часть важнее всего. Зигги вскакивает со стула. Пальцы прячет в побелевшие пятнами ладони. Зигги срывает голос о том, насколько это, блядь, смешно, ну просто пиздец. Не хочет верить. У Дани в желудке паника. Стакан с чаем — хлипкий барьер. «Сука, я понял, что ты не одобряешь мой образ жизни!», — надрывается Зигги. Зиггин образ жизни подвешен за ноги над ванной с перерезанным горлом, за то что немного похож на Даню. Зиггин образ жизни проступает фиолетовым на зиггиной челюсти. Зиггин образ жизни чернеет четырьмя лучами в белом круге над его кроватью. Даня отпивает чай. Зигги в своём рассуждении приходит к выводу, что Даня ебёт ему мозги, и лучше им разойтись, если не выходит по-хорошему. Даня не хочет по-хорошему. Правда. Он серьёзен как никогда, нет, послушай меня, Зигги, заткнись! Зигги вытягивается лицом. Боится верить. Но они могут хотя бы попробовать! Да нет никаких иносказаний, правда можно! Зигги опускается на табурет. «Прости, — бесцветно подытоживает он, проводя пятернёй по своей бритой макушке, — Опять я как пидрила».       Они разваривают труп кусками и сливают в унитаз. Вместе. Из компьютера проповедует Раммштайн.