Сублимация физическим языком

В приглушённом свете летней луны стрекочут кузнечики. Странно слышать их, необычно так рано вдыхать запах наступающего утра. Окошко приоткрыто: через него в дом забегает гуляющий ветерок, в нём видно сонную природную красоту: туманный лес, капельки росы на травинках и нераскрывшиеся ещё бутоны цветов. Из-за горизонта ещё не выглядывает солнышко, но небо уже светлеет. Чун Юнь стоит в домашней, только что снятой с верёвок, свежей футболке, готовит оладьи на завтрак. Рядом стоят нарезанные ягоды и фрукты для молочных коктейлей. Две банки варенья. Душистые цветы в вазе на столе. Ему бы очень хотелось разделить это спокойное утро с тем, кто сейчас крепко спит в соседней комнате на диване. Или уже не спит? Он вспоминает его вчерашнего: полусонного, уставшего, на ходу засыпающего, нежного и красивого, его, который читал книгу, а потом, так и не положив между страниц закладку, заснул прямо на месте. Не забыв почему-то прошептать спокойной ночи ему, Чун Юню, который сидел тут же в кресле-качалке. У него тепло разлилось от этого голоса вчерашнего, у него такое воодушевлённое настроение, что… что хочется так много всего. Он прислушивается: не улавливает даже малейшего сопенья, зато почти сразу угадывает мягкие неровные шаги по полу. — Доброе утро, — он улыбается Син Цю, что стоит в дверной проёме и потирает кулачком слипшиеся глаза. — Ты чего так рано? — он зевает и проходит на кухню: на нём почти ничего из одежды нет. Футболка, да и та чересчур лёгкая хоть и для летнего, но всё-таки прохладного утра. Чун Юнь пожимает плечами и ставит перед Цю оладьи, облитые сгущёнкой с вишенкой на вершине. Рядом — плошку с ягодами и нарезанными, красиво уложенными фруктами. Потом коктейль. Син Цю причмокивает, закрывает глаза и наслаждается едой, о чём постоянно сообщает главному в их доме шефу: — Не хочешь пойти в Ваншу? Мне кажется, им бы не помешал талантливый повар на кухне. Чун Юнь улыбается, а сам слизывает со своего пальца варенье. — Не преувеличивай. Он смотрит на Син Цю, у которого в уголке губ сгущёнка осталась. — Вот тут, — но с утра особенно тяжело понять, где именно, поэтому Чун Юнь сам убирает сладость большим пальцем с чужих губ. Манящих, красных губ… В голову ударяет жар. Син Цю, кажется, тоже, потому что ему нравится этот взаболомушенный взгляд на себе. — Цю, боже, я не знаю, почему, но… — Но что? — он игриво улыбается, вставая из-за стойки и подходя вплотную. — Но я очень тебя хочу. Син Цю кокетливо притягивает Юня к себе за шею, чтобы смотрел глаза в глаза, чтобы миллиметр губ от губ. Без лишних слов и церемоний целует: нежно, томно, красиво. Чун Юнь подхватывает его за бёдра и усаживает на стол, вставая между ног. Руками блуждает по хрупкому молочному телу, сжимает ягодицы. Приближается клыками к шее, покрывает дорожкой острых поцелуев, как будто колет шипами роз. Затем, одной рукой придерживая за талию, другой стягивает бельё. Син Цю тяжело дышит и смотрит маняще, дурманяще. — Поторопись, Юни, — он шепчет и направляет чужую руку к своему анусу. Сам с собой тут же играет: теребя уздечку. Он быстро справляется с расслаблением: Син Цю, кажется, вчера с собой игрался, раз всё сейчас даётся так легко… В любом случае, он уже приставляет к нему головку члена. Плавно входит, ловя губами тихие стоны, двигается в чужом теле ритмично, не давая ни секунды покоя. — Обожаю тебя, — он кусает губу, а сам, получая свою волну оргазма, увеличивает темп, заставляя сбиться дыхание. Он выходит из любимого сладкого тела и кончает рядом в раковину. Берёт сухую салфетку и протирает перепачканный в сперме живот Син Цю. Всегда нужно помнить о гигиене… Чун Юнь подхватывает раслабленное тельце на руки и несёт в гостиную. Укладывает под плед и ложится рядом, пряча чужую руку в своей. Пытаются восстановить дыхание. — Люблю тебя, — шепчет Чун Юнь. — И я, — улыбается Син Цю, поглаживающий чужой затылок.