Trial and Error

«Встретившись со своими демонами однажды,

Я распахну пред ними душу и попрошу на этот раз постараться.

Столько раз уже блуждал по вашей обители, вновь возвращаясь,

Вынужден признать, ваши потуги меня утомили нынче»

—

«Empty»,

Ray LaMontagne

Заклятый день подкрался незаметно, Игги и Мэнди стояли на том, что сопроводят Микки до самого кабинета, не желая слышать никаких споров на данную тему. Разозлившись, парень принял решение игнорировать родственников всё утро, он даже в глаза тем смотреть не мог. Зачем так-то? Эта назойливая опека ужасно бесила. Но вот, что действительно сбивало с толку — когда Клинт вышел к ним, вместо своего пациента тот подозвал к себе Мэнди. Они зашли в кабинет, а Милкович остался сидеть со своим старшим братом в приёмной. — И дальше будешь делать вид, что мы — мрази, потому что нам на тебя не насрать? — брюнет вперился взглядом в закрытую дверь, абсолютно не желая участвовать в этом разговоре. Было сложно не заметить напряжённый взор Игги, но Милкович всё же придерживался тактики безучастности. — Слушай, ты бесишься, потому что не хочешь, чтобы в тебе видели ребёнка. Мик, я правда всё понимаю, но перестань вести себя как уёбище, прими, что мы — семья. Мы здесь не потому, что сомневаемся в твоих силах. Мы просто хотим, чтобы ты знал, что у тебя есть мы. — Я знаю, — его голос был настолько тихим, будто он нарочно делал тот едва уловимым, чтобы девушки за стойкой не узнали об этой беседе, — Я понимаю: беспокойство, необходимость поддерживать и всё такое, окей? Я, блять, знаю, что ты пытаешься сказать, но ощущается это вообще не так. Мне похуй, так это на самом деле или нет, из головы мысли я не выкину. — Ладно, принято, — придвинувшись ближе к брату, старший Милкович продолжил: — Ты никогда не просил и не попросишь помощи в чём-то таком, я прекрасно это знаю. Ты не приползёшь к нам в соплях и не будешь умолять тебя пожалеть. Нет, такого не будет. А хочешь знать расклад? Ты выйдешь из кабинета, будешь пялить на ковёр как баран на новые ворота, мы сядем в машину, и там ты будешь таращиться уже в окно, пока мы не довезём тебя до дома. А знаешь, что потом будет? А потом ты сразу убежишь в свою комнату, наглотаешься каких-то таблетосов и отключишься, а в конце проснёшься не только в ахуе, но и в маринаде из собственной мочи. Ебучая данность, Микки, и мы оба это знаем. Только вот я не хочу, чтобы это — было твоей жизнью, — хотелось бы возразить, поспорить, как-то ответить, но Игги был прав — и именно это убивало Микки, который только и мог недовольно прожигать брата взглядом. — Ты здесь, чтобы, сука, измениться. — А если не изменюсь? — с едким цинизмом ответил он, попутно пожимая плечами. — Скажем, ничего не изменится или, наоборот, станет ещё хуже. И что ты, возненавидишь меня? Так и будешь говорить со мной, будто я — твой тяжкий крест, не более того? Мне очень жаль, что я — твоё наказание, Иггс. Я правда пиздец как об этом сожалею. — Господь всемилостивый, давай только без этого. Не сочиняй, Мик, ты же знаешь, что я пытаюсь до тебя донести. Брось играть жертву. Ты обязательно поправишься, потому что сам этого хочешь. Ты нашёл врача, ты решил заказать эти документы. Твоя инициатива, заметь, а не наша. Это то, что хочешь ты. А я хочу, чтобы ты просто, блять, поговорил со мной хотя бы раз, чтобы рассказал, что тебе нужно. Я — твой брат, понимаешь? Слушай, я и сам в курсе, что был конченой сволочью, последним уёбком, называй как хочешь, меня никогда не было рядом. И поверь, я по сей день корю себя за это, но сейчас всё иначе. Теперь я здесь и прошу тебя, просто говори со мной, — Микки растерянно смотрел на него, не имея понятия, что делать. Видеть своего старшего брата в таком состоянии всегда разбивало сердце, а ведь до подобных эмоций парня всегда доводил он, — Ты можешь? — Игги быстро вытер глаза и огляделся, удостоверившись, что его эмоциональный порыв остался незамеченным, — Прошу, пожалуйста, когда выйдешь оттуда — просто поговори с нами. — Я не хочу говорить об этом… — Да не об этом, Микки, боже, а о тебе. Хоть раз, блять, поговори с нами о себе. Расскажи, как ты себя чувствуешь. Если после разговора с доктором ты поймёшь, что бояться было нечего, или, наоборот — плевать, рассказывай. Блять, да хоть про то, чего бы тебе хотелось на ужин — всё что угодно. Просто не замыкайся в себе, умоляю. Если ты снова поскачешь в свою комнату, когда мы вернёмся домой, богом клянусь, я буду сидеть там с тобой и хуй ты от меня отвяжешься. — Игги… — Микки, — неожиданно вернувшаяся Мэнди моментом завладела вниманием обоих парней, — Тебя там ждут, — по совести говоря, к этому моменту парню безумно хотелось убраться подальше от своего брата, Игги вместе с этой бесконечной по нелепости беседой сидел у него в печёнках. — Нахуя он тебя-то позвал? — У него и спросишь. Иди давай, — ответила она, примостившись рядом с блондином. Микки бросил на них последний взгляд и вошёл в кабинет, закрыв за собой дверь. Клинт в это время как раз аккуратно упаковывал бумаги в конверт. — Ну и что ты ей сказал? — Я ничего ей не говорил, Микки. Так как твоя сестра фигурирует в этих отчётах, я хотел, чтобы она подписала согласие — чистая формальность, чтобы я мог обсуждать с тобой и её роль во всём этом. Присаживайся, — Милкович послушно опустился на громоздкий кожаный диван, который буквально притягивал гостя в свои бесформенные объятия. Мягкость обивки всегда действовала на него успокаивающе, и он не раз задавался вопросом: а Клинт специально поставил здесь такой диван? Дескать во имя душевного спокойствия своих пациентов. Или он — единственный, кому действительно было немного легче в этом воплощении невесомого комфорта? — Смотри, я разложил документы по степени тяжести. Верхние — достаточно относительные случаи, а нижние — самые тяжёлые, на мой взгляд. Можем пойти по данному пути. — Ты так и предлагал. — Не спорю, но ещё я раздумывал над тем, чтобы пойти в хронологическом порядке, — Микки заметил, что из папок торчали стикеры с кучей пометок, но как бы он ни старался, а разобрать не представилось возможным ни словечка. — Когда? — впившись взглядом в разноцветные листки, он буквально прожигал те насквозь, что, собственно, не прошло мимо мужчины напротив. Клинт быстро понял ситуацию, тотчас поспешив вернуть их в терпимое для парня направление. — Микки, эти файлы, скорее всего, не охватывают всего, что с тобой произошло. Это лишь отчёты по видеоматериалам, найденным на компьютере, который твой брат сдал в полицию. Это была не просто кипа из бумаг, испещрённых пометками. Эта ебучая стопка возвышалась над полом хаотичным монументом, собранным из груза чуждых пока его уму страданий. И одной лишь мысли о том, что это — ещё было далеко не всем, хватило, чтобы живот сжался тугим узлом, а горло сковало в кислом удушье. — Когда это началось? — повторил он едва слышно. — Отсчёт в этих конкретных документах начинается с пяти лет. Микки замер на мгновение в попытке впитать, но мозг тем не менее отказывался собирать услышанное в единое целое. Внутри него ничего не отозвалось, абсолютная пустота, будто говорили не о нём, а о беде какого-то совершенно чужого мальчика. — Хочешь, будем работать последовательно? — Вся жесть на тот возраст выпала? — брюнет попробовал посмотреть прямо на своего врача, но тут же отвёл глаза в сторону, чувствуя, как по щекам растекался жар. — Ну, знаешь, так скажу: естественно, чем ты младше в этих записях, тем сложнее воспринимать даже одну сотую из описанного. Я посчитал эти случаи самыми тяжёлыми из-за твоего возраста и совершаемых действий. Но есть файлы с не менее травмирующими эпизодами, разница лишь в том, что там ты немного старше. Милкович кивнул и Клинт наконец вытащил из злополучного мини-небоскрёба папку с красным стикером. — Ты готов, Микки? Ему отчего-то сделалось так смешно от этого вопроса. — Сомневаюсь, что когда-то буду, поэтому — валяй. Клинт открыл папку, пробежался глазами по тексту. Микки поднял голову и наблюдал, как тот читает. — Тебе пять лет. На представленной видеозаписи тебя раздевают догола, а затем следует получасовой эпизод сексуального насилия со стороны двух мужчин с использованием мануального и орального контакта. Здесь сказано, что любые попытки сопротивления с твоей стороны пресекались физическим насилием — тебя били по лицу, что привело к механическим повреждениям — они разбили тебе губу, а из носа пошла кровь. Запись кончается тем, что они насилуют тебя, сменяя друг друга. Клинт захлопнул папку и посмотрел на парня. Его глаза остекленели, просто застыв в одной точке на руках мужчины. — Микки? — Я взгляну? — голос дрогнул, будто он споткнулся о собственное дыхание, вопреки всем усилиям. Клинт встал из-за своего стола и протянул ему папку, которую Микки тут же раскрыл. Строчки моментально впечатались в сетчатку, он видел всё то, что его врач решил опустить, скрыть, попросту не озвучивать. Вероятно, потому что подобное невозможно было произнести вслух. На бумагах расплывались мокрые кляксы, он даже и не заметил своих слёз. Быстро протерев глаза ладонью и шмыгнув носом, Микки попытался взять себя в руки. — Написано, что это был первый раз. — Мужчины на записи утверждали, что это первый раз. Но наверняка мы уже никогда не узнаем. Микки снова посмотрел в отчёт. — Я перестал сопротивляться. — Твоё сознание перестало отвечать. Помнишь наш разговор о защитных механизмах психики? Тогда ты, считай, перестал существовать в собственном теле. Я отметил, что подобное упоминается в большинстве отчётов, ты просто впадал в ступор и позволял им делать всё, что они хотели, — в документах уже не было смысла, парень ничего там не видел. Веки не моргали — словно он боялся, что вот-вот всё рухнет, но слёзы уже невыносимо жгли изнутри. — О чём думаешь, Мик? Капли наконец свободно покатились по лицу, Микки растёр их по щекам и взглянул на мужчину. Вскинул брови и заговорил с кривоватой улыбкой на губах: — Пять лет? — голос охрип, глотка сжималась вокруг невысказанного ранее, — Дети в этом возрасте должны в игрушки играть, охуевать от новой залупы у Hot Wheels. А я получил вот это, — он вернулся к папке в своих руках, — Типа… Тут написано, что я буквально плавал в собственной крови. Как я мог просто лежать, если всё было вот так? — Такое случается… — брюнет вспылил, обращая на себя внимание звуком удара корешков папки в своих руках. — Микки? — С меня хватит, — он резко поднялся с дивана, заставляя уже Клинта подскочить со своего места. — Микки… — Не надо, — Милкович взвил руки вверх, не давая тому схватить себя за запястье, — Я домой. Дверь распахнулась с такой силой, что оба его родственника буквально подскочили на своих креслах. Но Милкович уже мчался к машине, не оглядываясь на них, не слыша какофонии из голосов за спиной. — Мик! — крикнул Игги, но ему было всецело наплевать, он лишь резче зашагал и стиснул зубы. Единственным, что вызвало у него реакцию стали пальцы, впившиеся в спину — пиздец какие назойливые. Он мигом развернулся, с силой отталкивая руку, кому бы та ни принадлежала. Это была Мэнди. Он пихнул свою сестру. Не моргнув глазом, девушка крепко схватила его за шею и прижала к себе в объятиях, не оставляя и сантиметра для побега, заставив того склонить голову на её плечо. — Не смей, блять, больше так делать, — прошипела она, медленно покачиваясь из стороны в сторону. Его тело содрогалось в такт подавленным всхлипам в её руках. Игги только вышел из здания, говорил с Клинтом о произошедшем, к этому моменту Микки уже успел немного прийти в себя. Но когда он схватил его за плечо, беглец поднял голову — прорезанные алыми нитями, припухшие глаза наконец встретились со взглядом старшего брата. Блондин не церемонился, возражений его настрой явно не терпел, а младший Милкович и не думал сопротивляться. Он позволил себе прижаться к тому всем телом и утопать в тепле груди. У Игги не было слов. Как и нежности в действиях, которая чувствовалась в руках сестры. Только удушающая близость, которая почему-то успокаивала лучше любых разговоров. — Домой? — подал он голос, а Микки ответил кивком, всё ещё утыкаясь лбом в его плечо. Игги ещё раз сжал его покрепче и поцеловал в макушку, а потом наконец отпустил. Он даже не смотрел на младшего, точно это было физически невыносимым зрелищем. Просто направился к машине, будто знал, что слова будут лишними — они и так за ним пойдут. Дорога домой состояла из километров гнетущего безмолвия. Уже в квартире Микки направился прямиком к дивану и бессильно рухнул на него, в голове то и дело крутился их с Игги разговор. Он не заметил Йена, который робко замер в коридоре. Рыжий переглянулся со старшим Милковичем, тот только молча покачал головой. Эта общая немота стала самым настоящим разговором. И без лишних слов Йен вернулся в комнату, оставив семью сидеть в тишине на этом проклятом диване без посторонних глаз.