чаги.

в голове только одно имя крутится на повторе, в комнате – душно. пахнет дешёвыми духами и таким же алкоголем, он почти задыхается атмосферой хаоса, что происходит вокруг. выйти бы на балкон подышать, а после – с него же вниз головой, чтобы наверняка, без сомнений. но вместо этого на лицо приходится натянуть, пришить улыбку: очередной человек трётся рядом, обдавая своим мерзким, персональным запахом одежду, которую потом придётся сжечь. за руку грубо хватают, тянут на себя, вырывая из толпы, и прижимают к ближайшей стене: у минхо в глазах не буря, не шторм – страшнейший пожар. он еле слышно рычит, с обидой заглядывает в пустые, отрешенные глаза. говорить не хочется – хочется лишь забрать домой, в кровать, чтобы согреть и успокоить, а утром оценить ситуацию здраво. но сзади пинают с похабным: «прости, но этот мальчик на сегодня занят», – и терпение кончается в ту же секунду. ему не привыкать разбивать костяшки о чужие лица из-за джисона. — домой. — коротко бросает ли, разворачиваясь на на пятках. мужчина, несколькими минутами ранее осмелившийся испытать судьбу, плюётся кровью, зло горланит что-то про шлюху и безмозглого ублюдка, но никто не слушает – его крики и гадкое бульканье оказывается скрыто за громкими музыкальными битами. джисон не смотрит на людей рядом – плетётся за старшим, взгляд потупив, и наслаждается последними часами свободы.

***

в квартире пахнет иначе. домом, родным человеком. в квартире даже стены ощущаются иначе, но взгляд минхо всё тот же: злостный. оба понимают, что в этом нет чьей-то вины, но оба слишком горды и глупы, чтобы признаться и принять собственные ошибки. джисон руками обволакивает крепкую шею, выдыхая в лицо: «прости, хён», – совершенно неискренне. он всё так же импульсивен, как и раньше; всё так же глуп и безрассуден, но минхо всё так же продолжает прощать, любить и давать шансы. ладони ложатся на тонкую, по-юношески хрупкую талию, сжимают собственнически, притягивая ближе. ли зарывается лицом в ханову толстовку: чужой запах бесит до дрожащих ног. он не сдерживается – кусает шею до высокого писка джисона, до синяка, и тут же зализывает, как кот. приятно чувствовать, как вновь млеет молодое тело под собственными руками, пусть и прошли месяца. — какой же ты ублюдок. — сипит хан, пальчиками оттягивая короткие волосы на затылке. он кусается в поцелуе, дышит глубоко, через нос, и сыпется проклятиями, стоит оторваться от малиновых губ. — пропасть на четыре месяца, чтобы появиться сейчас и снова заставить меня выть, как псина. хорошо устроился, блядь. — горькая усмешка бьёт прямиком в сердце, под дых. кидаться в ноги с извинениями нет смысла, понимают оба, но на колени минхо все же встаёт: носом проводит по грубой ткани джинсов, чувствуя в волосах крепкую хватку. почему-то хочется, чтобы этой рукой джисон и приложил его головой об стену. — прости, чаги, дела. ли берёт в свои руки ладошки джисона, целует каждую поочередно, не обходя костяшки, и ластится под прикосновения. оправдание, как всегда, старое. джисон не спрашивает, минхо не отвечает – правила просты, но столь болезненны для обоих. хан вновь усмехается: дёргает за волосы, не щадя, чувствует превосходство, подаренное ему, как искупление вины. оба знают, что это не продлится долго: через время минхо встаёт. он подхватывает младшего под бедра, отмечая про себя, что тот похудел: стресс. дорога к дивану – короткая, даже слишком. хотелось бы продлить, потому что тяжесть чужого тела на себе ощущается слишком хорошо, слишком правильно. спина глухо ударяется о мягкую обивку мебели, пружины внутри скрипят, но ли игнорирует: на нём восседает джисон. открытый, нужный. желанный, как и всегда. любимый. но вслух минхо этого не скажет. промолчит с улыбкой, на утро уже покинув квартиру, а хан снова останется один, полностью разбитый, с белой розой в волосах. «сраный романтик», – подумает он тогда. но сейчас он наклоняется ближе, губами находит чужие, чтобы смять, укусить и языком проникнуть внутрь: грубо, как может; как действительно хочет. старший под ним со смешком гудит, руками гладит податливое тело, вызывая мурашки, пробирается ниже, к запретному. туда, куда другим путь закрыт навсегда. — как же мне хочется вытравить этот запах с тебя, чаги. — яростно шипит минхо, пальцами до отметин сжимая чужие нежные бока. хан болезненно стонет: выгибается сильнее, губами мажет по ключицам. он смотрит недовольно, с застывшими слезинками мимолётной боли на ресницах, и ёрзает в отместку. ли давится воздухом – запрокидывает голову вверх, открывая взору чистую, красивую шею с бешено пульсирующей венкой, которую джисон обязательно поцелует, игриво укусив напоследок. оба боятся зайти дальше: не в первый раз, но каждый – как последний. минхо успокаивает, шепчет сладкие слова на ушко, гладит везде, где дотянется – горячие руки почти оставляют ожоги. он целует вдруг медленно, не так, как обычно, с чувством, без спешки. джисон практически плачет. — хватит. ли не останавливается. на локтях приподнимается, чтобы обжечь нежную кожу под ухом губами, спуститься дальше, языком по ощущениям рассечь покрасневшую местами шею. — минхо. — да, дорогой? — назови меня «чаги» ещё один раз, если «мы» были не ложью. сердце бьётся в глотке. тишина угнетает, давит, заставляет слёзы подступить к горлу, а дыхание сбиться окончательно. если надежда умирает последней, то сегодня погибла его, надежда хан джисона. безнадёжно влюблённого сначала в буйного старшеклассника, а теперь – спустя года, в человека, который когда-то привязал к себе и с тех пор не покидает мысли. — чаги, если ты позволишь, я буду звать тебя так ежедневно. хан понимает, что закрыл глаза, когда чувствует на щеках сначала прохладу от стекающих по ним слез, а после – тёплые ладони, смахивающие солёные кристаллы. тихий, мягкий смех и такой же поцелуй на каждом веке, одно слово, обращение – не так уж и много для счастья, наверное. но им хватит на двоих, надолго.