Кухня, встреча, два бойца

— А я-то думал, откуда столько черного в твоем гардеробе, — тихо раздалось сзади. На плечи приятной тяжестью опустилось чужое, влажное от мелкой мороси пальто. Тоже черное. Наташа поежилась, плотнее закутываясь в чуть колющуюся ткань, отчетливо отдающую хвоей, сандалом и табаком. Шагнула назад, приподнимая повыше раскрытый зонт, чтобы можно было поместиться под ним вдвоем, вздохнула. — Хотела бы я реже бывать на похоронах, — она обернулась, встречаясь взглядом с чужими темными глазами. Волков понимающе кивнул. Блеснул на свету его неизменный кулон на груди, подчеркнуто-торжественно засветившись серебром посреди серой привычной для середины осени хмари, глухо завыла в толпе какая-то женщина. Даже вороны почему-то не злорадствовали, попрятавшись от противно пробирающей до самых костей мороси. Слышался только хруст гравия под парой десятков ног и унылый мерный стук усиливающегося дождя по раскрытым зонтам и опавшей листве. Наотмашь бил в переносицу запах медленно умирающей осени: пожухлой травы, отцветших давным-давно бархатцев и наступающих понемногу заморозков. По утрам лужи, кажется, уже затягивались тонкой коркой льда. — Пойдем, — Олег мягко тронул ее за локоть, увлекая на боковую аллею, подальше от скорбящих близких, — Ты стала мягче. Он приподнял уголки губ, наблюдая, как Наташа шмыгает носом, поднимая воротник пальто и подцепляя носком сапога мокрые желтые листья. Устало тянулись к ним тонкие беспомощные ветки голых берез, внезапно оказавшихся достаточно высокими, чтобы макушками упереться в наливающееся предстоящим ливнем небо. Поднимался неприятный ветерок. — А ты огрубел, — фыркнула она, окидывая взглядом густой ровный загар, теряющийся где-то за воротником плотной водолазки, — Вы были знакомы? Она заметно поежилась, оглянувшись на главную аллею. Из-за серых стволов деревьев яркими сполохами виднелись гвоздики в венках, чьи-то погоны, лампасы. Романова скривила губы. Красно-черное — почти нуар. — Служили, да, — Олег дернул плечом, хмурясь, — Еще курсантами. Он вздохнул, поднимая голову к небу и подставляя лицо тысячам мелких ледяных капель. За какой-то год изменился почти до неузнаваемости — Наташа непривычно цеплялась взглядом за раздавшиеся плечи, прямую широкую спину, заострившиеся скулы и подбородок. Исчезла юношеская неуверенность, сомнения теперь не плескались на поверхности, а были спрятаны глубоко за зрачком, своей мрачностью сливаясь с бесконечным Олеговым камуфляжем. Поскрипывали влажной кожей в такт шагам строгие ботинки, совсем непривычные к ровному четкому шагу военного. — Видела Лену? — он обернулся, возвращая ей свое внимание и понемногу оттаивая глазами, — На тебя похожа. — Это не комплимент, — Романова поморщилась, мотнув головой. На душе тоже стало как будто сыро и холодно. Внезапные выстрелы дернули наждачкой по истрепанным нервам: давали последний залп по погибшему. Наташа крупно вздрогнула, замечая, как рефлекторно метнулась рука Волкова под пиджак. Женщина глухо рассмеялась, встречаясь глазами с таким же пустым взглядом Олега, и закашлялась — стылый октябрьский воздух встал поперек горла, ледяными пальцами сдавливая трахею. Мерзко заскрипели шатающиеся на ветру деревья, и отчего-то стало страшно, что одно из них прямо сейчас, не выдержав непогоды, рухнет прямо им на головы. Стоило научиться не бояться пуль и чужого ножа, чтобы после думать, как нелепо можно умереть, оказавшись раздавленным упавшим деревом на чужих похоронах. — Брось, — Волков закатил глаза, мягко кладя руку ей между лопаток, понемногу подталкивая к выходу, — Поехали домой, тут мы, кажется, уже не нужны. В этот раз безликую съемную студию сменила потрепанная годами девятиэтажная панелька со странным серо-голубым плиточным узором на фасаде. Проржавевший сырой подъезд, где было ничуть не теплее, чем на улице, потрескавшаяся штукатурка и отчетливо висящий в воздухе запах старой облезлой краски. С неработающей батареи на них зашипела чья-то драная кошка, сверкая из темноты тусклыми желтыми глазами. Пока Олег звенел связкой ключей, пятью этажами ниже кто-то прошаркал тапочками по бетону и, кажется, закурил, предварительно громыхнув какой-то жестянкой о ступеньки. С тихим щелчком поддался замок обитой плешивеньким дермантином двери, и Олег пропустил Наташу вперед, напоследок привычно оглядывая лестницу. В квартире, кажется, было еще холоднее: где-то на кухне нервически бились об окно странные занавески в мелкий желтый цветочек, задувало из незакрытой форточки. Наташа скользнула пустым взглядом по линолеуму на полу, поджала пальцы на ногах, натягивая рукава кофты. Олег шлепнул на пол извлеченные из комода пушистые тапки с кроличьими ушами и щелкнул выключателем, разгоняя осенний сумрак, клубящийся по углам. Тускло заморгала одинокая лампочка без плафона в коридоре, и Романова поспешила скрыться от нее за дверью ванны. Из чавкающего ржавой водой крана донеслось странное гудение, но, чихнув пару раз ледяной водой, он все-таки соизволил заработать. Холод приятно освежил, закапав крупными каплями с подбородка в раковину. Пара капель, немного не долетев, глухо разбилась о мутноватого цвета кафель на полу. — Кофе нет, — раздалось с кухни, когда Наташа, аккуратно прикрыв за собой деверь, все-таки миновала коридор, — Или тебе покрепче? Громыхнула осуждающе посуда, скрипнули половицы. Романова мягко опустилась на обитый джинсой, скрывающей треснувший лет пять назад кожзам, диванчик. Устало откинула голову, наблюдая за выверенными движениями Волкова. С первого взгляда ему тут было как будто тесновато: четыре шага от двери до окна, да еще два от окна до плиты, вот и вся кухня. Предыдущий лофт давал хотя бы мнимую свободу действий. Тихо звякнули блестящими боками чашки. Одна с надколотым краем, но отчего-то нежно хранимая и переезжающая из раза в раз на новое место, вторая — явно новая, с каким-то странным психоделическим рисунком. Откуда-то из шкафчика Олег движением фокусника вытащил уже слегка початую бутылку. — Это что такое? — Наташа глухо рассмеялась, разглядывая этикетку с маленькой птицей. Волков фыркнул, забирая бутылку обратно и откручивая крышку. — Молдавия, между прочим, — он дернул бровью, разливая коньяк по кружкам, — Прости, Мартель мне расколотили на прошлой неделе какие-то самоубийцы. Пришлось оставить на память хозяйке лофта. Нос защекотал тонкий, почти неуловимый запах дерева и долгого разговора. С удивлением Наташа поняла, что крупной фигуре Волкова эта маленькая кухонька и старый, едва ли не советский коньяк, идут куда больше, чем громадные пустые лофты с огромными окнами и дорогое вино в бокалах с тонкими ножками. Олегу вообще Россия удивительно шла. Вся: от московского делового центра с его строгими костюмами и дорогими машинами до продуваемых всеми ветрами казарм где-нибудь в конце географии. Наташа задумчиво повертела в руках чашку, как будто примериваясь. Надо же, отвыкла в своей Америке. Хотя и скучала. — Надолго ты в наши края? — Романова подобрала под себя ноги, уже куда уверенней обхватывая пальцами пузатые бока кружки. Волков выгнул бровь, иронично хмыкая. Скрипнула у него над головой приоткрытая форточка с осыпающейся белой краской. — В наши? — он хохотнул, отпивая, — Не думаю. Мне работу предлагают. Что-то в Сирии: беженцы, террористы, может быть, сотрудничество с американцами. Волков подмигнул, посмеиваясь. Романова нахмурилась, перебирая в памяти все знакомые ей базы. Выходило примерно ничего. Она вздохнула, наблюдая, как мягкой волной всколыхнулась и опала легкая занавеска за спиной Олега. Он потер подбородок, опустив взгляд на руки, поджал губы. — Ну, а ты? — тихо стукнуло в тишине о накрытый клеенкой стол, — Агентство? Или еще куда подашься? Тебя уже не ищут. По крайней мере, дома. Наташа бросила на мужчину недовольный взгляд, отпивая еще немного и прокатывая по языку послевкусие многолетней выдержки. Самой бы знать, куда она. — Может, и в Агентство, — Романова дернула плечом, натягивая рукава кофты, — Меня-то нигде не ждут, так что и выбор куда шире. А ты бы еще подумал. Это же у тебя не просто контракт? Олег почти закатил глаза, но все-таки кривовато улыбнулся. Чуть устало, как будто слышал подобное много раз и уже устал комментировать свои решения. Наташа победно хмыкнула: в яблочко. — Если тебе о чем-то говорит имя Джесси Родригез, — он совсем уж весело хмыкнул, наблюдая, как скривилась Романова. — Фу, — она поморщилась, выразительно вскидывая брови, — Как тебя угораздило? Волков снова потянулся за бутылкой, собираясь долить в понемногу пустеющие чашки. На улице в одну секунду вспыхнули фонари, разрывая рыжеватым светом осенние сумерки и хлопьями света путаясь в ветвях облетающих деревьев. Проехала по двору машина, мазнув неоном фар по стене за Наташиной спиной. — Это работа, Наташ, — Олег пожал плечами, хотя Романова могла поклясться, что на секунду его глаза вспыхнули странным весельем человека, которого развлекает скорее само рассказывание анекдота, чем его концовка, — Профессиональная команда, хорошее оборудование, и все это за приличный гонорар. Я оставляю за собой решающее слово в выборе членов команды, но, как по мне, Родригез — не худшее из вложений моего заказчика. Плотный сумрак за Волковым будто покачнулся, мягко погладив его по плечам и спине, и снова схлынул куда-то вниз, подгоняемый вспыхнувшей тусклой лампой. Олег еще раз посильнее надавил на заедающий выключатель и вернулся на место, разглядывая Наташу в ответ. В чуть зеленоватом от старого пластикового плафона свете кухня стала выглядеть еще более сюрреалистично. Гротескно выделялись на фоне общей обстановки фигуры в черном за столом, обреченные ютиться в закутке на пару квадратных метров больше, чем площадка у лифтов в подъезде. — Я слышала, что она неравнодушна к таким красавчикам, как ты, — ехидно прищурилась Наташа, скрывая поползшую по губам улыбку за чашкой. От выпитого у нее чуть раскраснелись щеки, и теперь она выглядела совсем девчонкой, несмотря даже на мрачную, строгую одежду. — Хватит того, что к таким красавицам равнодушен я, — фыркнул на нее Волков, поднимаясь из-за стола, чтобы поставить чайник. Романова завороженно проследила, как он перехватил ручку чайника, как длинные пальцы щелкнули кнопкой плиты, как вспыхнул нервным голубым цветком газ. Обманчивая мягкость Олеговых движений наталкивала на странные, тянущие беспокойством где-то в животе мысли. Ей стоило бы как минимум опасаться его, если бы не их долгое знакомство. Никогда бы она не хотела встретиться с ним на задании. — Хочешь поговорить об этом? — хохотнула Романова, совсем переставая сдерживать странное веселье, — Досадная ирония судьбы: за тебя дрались бы все знакомые мне девушки, а ты увлечен своим рыжиком. Неуловимо напряглась спина Олега. Он опустил голову, стукнув пальцами по столешнице, как будто собирался начать отбивать ритм, но сдержал себя. Потянул из заднего кармана зажигалку, щелкнув крышкой. — Не надо, Волк, — Наташа отставила кружку, наблюдая, как мужчина сильнее открывает форточку и выбивает из тощей пачки сигарету, — Ты же сам знаешь, как это выглядит. И я знаю, что тебя задевают не мои слова. — Это сложно, — вспыхнул упавшей звездой в опустившейся руке огонек сигареты. Волков медленно выдохнул, выпуская в форточку тонкую струйку дыма и прикрывая глаза. — Любовь — это всегда сложно. Олег хрипло рассмеялся, помотав головой. Отвлекся на чайник, губами зажав сигарету и выключив плиту. — Ты не права, — он хмыкнул, быстрым привычным движением подкатывая рукава и заливая кипяток в заварочный чайник. Наташа кивнула сама себе, наблюдая за привычным Волковским бытом. Уходя на гражданку, он часто возвращался к старым привычкам, не стесняемый больше ограничениями расположения или чьими-то запретами. Все его простые радости сводились к мелким домашним ритуалам, которых ему — как бы он ни отнекивался — часто не хватало на службе. — Это предельно просто, на самом-то деле, — Волков обернулся, прислоняясь к столешнице поясницей и стряхивая пепел в блюдце, — Она либо есть, либо нет. Жизнь сложнее, чем любовь. Он дернул уголки губ вверх, ловя внимательный взгляд Романовой и рассматривая ее в ответ. Сейчас она действительно показалась куда мягче, чем он ее помнил. Уверенней держалась, избавилась от колючек, которыми оборонялась от всего мира в свои двадцать. Она была хороша: Олег поймал себя на том, что думает о ней с непроходящим чувством гордости. И хоть семьей его судьба не наделила, зато отметила яркой дружбой, что, по его мнению, вполне себе оправдывало очень многое. — А ты философ, — рассмеялась Наташа, подаваясь вперед, — И что же вам мешает? Фатум? Олег дернул бровью, снова зажимая сигарету губами, чтобы разлить заварившийся чай по чашкам и выставить их на стол. — Верить в судьбу значит не верить в себя, — он прищурился, быстро улыбнувшись, — В нашем деле, увы, приходится сочетать, но в остальном я предпочитаю думать, что всему свое время. Наташа снова рассмеялась, теплея глазами. Волковская одержимость Разумовским ее пугала и восхищала одновременно. Молодой, но уже опытный волк, еще не отягощенный той самой лесной дикой мудростью, которая учит не подставлять никому спину и горло, не выпускать из виду врагов и еще пристальней следить за друзьями. Он казался непобедимым в этой своей верности и непроходящем шторме чувств, но одновременно с этим самым беспомощным и уязвимым человеком во всем мире. Она была уверена, что Олегу хватило бы одного слова от единственного человека во вселенной против всех остальных, чтобы принять решение. Власть и сила, любовь и страх. Волков был дик и безнадежно приручен, растеряв давным-давно всю свою дворовую броню. Стоило не бояться ножей и пуль, чтобы потерянно замирать, увидев смутно-знакомое рыжее пятно волос в толпе. — У вас разные часовые пояса, Волк, — грустно ухмыльнулась Романова, раздумав кидаться в ответ чьей-нибудь заумной цитатой и неожиданно для себя говоря от всего сердца, — Я бы подумала над этим перед тем, как снова переставлять часы на войну. Он опустил голову, внезапно показавшись на этой крохотной кухне сломанной куклой на шарнирах. До мурашек и трещин, скрипа заржавевших металлических креплений. Этим можно было бы хотя бы объяснить странный, нечеловеческий стержень внутри мужчины. Более сильного человека, Наташа поклялась бы чем угодно, она не встречала. — А если часы давно остановились? — глухо прозвучало от окна, и в воздухе в рассеянном свете фонаря снова закружился тонкими завитками сигаретный дым. — Возможно, их придется чинить, — она дернула плечом, чувствуя себя как никогда уютно, несмотря на странный метафоричный разговор. Странные темы, странный вечер, да и сама встреча оказалась странней некуда. Впрочем, других она уже и не помнила. Вот такой дом: с газовой старой плитой, потрескавшимся подоконником, поскрипывающим тихонько столом, накрытым неизменной клеенкой и уставшим, но по-прежнему знакомым до последней черточки, Олегом. — Но ты умеешь чинить, я знаю, — Наташа поднялась с места, шурша тканью брюк. Легко обогнула стол, укладывая узкие ладони со сбитыми костяшками на чужие широкие плечи, — Ты сам знаешь: часы останавливаются, но время продолжает идти, оно не может просто полностью исчезнуть. Тебе осталось только узнать, твое ли это время. Волков замер на долгую минуту, чуть хмурясь. Неожиданно для Романовой наклонил голову, щекотя колючей щекой тонкую кожу рук и тепло улыбнулся, садясь в пол-оборота. — Спасибо, Наташ, — тепло вспыхнули по-вечернему усталые глаза, — Правда. Она искренне улыбнулась, почти незаметно кивая и прикрывая глаза. Попыталась раствориться в этом моменте странного принятия, единения двух людей в моменте времени в одном месте. Слишком редкие мгновения, для их отстраненно-равнодушной жизни, чтобы не пытаться отчаянно, хоть на жалкие пару часов, но отогреться в чуждом им чувстве дома, семьи. Дернулась, шагая дальше, массивная стрелка часов, отбрасывающая кривую тень на циферблат.