Кукла.

Она уходит.. Всегда. Всегда покидает эти сырые подвалы, в стремлении подняться к солнечному свету, чью цену она поняла только здесь, в подвалах без солнца, без тепла, пусть во всех комнатах всегда горели камины и свечи. Поняла цену видеть живых людей, с нормальными лицами, с эмоциями, вместо фарфоровых белоснежных масок, больше подходящих на камень. Нет, не идеальные лица скульптур, просто камень, обточенный речным течением. Гладкий и ничего из себя не выражающий. Она впервые в жизни поняла цену не видеть ЕГО. И всегда стремилась быть подальше от этого существа, которое человеком то сложно назвать, пусть оно и имеет схожие с ним черты. Только вот это исчадие ада, рождённое из огня ненависти к самому себе и льда страха, сковывающий его сердце многие годы назад, напоминая о себе и сейчас, пусть гораздо реже недели ранее, не могло жить без неё. Этот скелет, в человеческой коже, отдающей могильным холодом, лицом гниющего трупа, полюбило её… Жестокой, собственнической, но любовью… Однако, не переходящей пока что в абсурд… Пока что он отпускал её наверх. И тогда, оставаясь в полной тишине, изредка прерываемая треском поленьев в камине, которые скоро догорят, а пламя умрёт в камине, и не воскреснет, до следующего прихода девушки, он согнётся над партитурой, тонким пером выводя безобразные ноты, быстро, яростно, ломая очередное пёрышко, ставя кляксы… Чтобы потом отбросить неудачные куски мелодии в камин, оставив их на розжиг. Склонившись к оставшимся листами, он аккуратно переложит их к основной партитуре, после чего выйдет прочь из своей комнаты, отправившись к ней… В то помещение, где она спала, читала книги или распевалась, в надежде вновь увидеть её образ, путь в галлюцинации… Но её нет… И постояв несколько минут, он покинет её комнату, ложась в свой гроб, прикрывая глаза, мысленно обещая, что если Кристина не вернётся, он не встанет из этого гроба, погружаясь в мысли о ней одной… В воспоминания о тех счастливых часах с ней, которые, вероятнее всего, некую радость принесли только ему. В мимолётные мечты, о том, как его ученица, или её малая частица, останется здесь, в подвалах театра, как будет слушать его музыку, дарить ему вдохновение и свою любовь, желанную, но недостижимую никакими способами, особенно после того, как она увидела его лицо… Хотя бы её частица. В один из таких дней ответ пришёл на ум Призрака из воспоминаний о детстве, когда он, в ранних сумерках, выглядывал из окна небольшого дома, поглядывая на других детей, которые держали в руках непонятные человеческие фигурки. Иногда из ткани и песка. Иногда из деревяшки. Но суть была ему ясна — можно изготовить копию его ангела. По образу и подобию. В тот же вечер Призрак Оперы вернулся в своё подземелье с несколькими кусками ткани, кружев, мотками ниток, десятком иголок и мешочком ваты, отложив в сторону фарфоровую маску, взявшись за небольшой угольный карандаш и линейку, намечая на бумаге аккуратные ручки, ножки, тельце, что по десятку раз пришлось переделывать, всё уменьшая будущей кукле талию или меняя размер изящной шейки, чтобы потом осторожно вырезать подобие деталей… Скрепляя вместе иголками, сшивая их в единую конечность, осторожно набивая в неё вату, достаточно плотно, после ставя последние стежки, исколов себе пальцы, окропив «кожу» творения своей кровью. В его руках лежала удивительного качества кукла, с вполне человеческой кожей, одетая в платье из белого муслима, сшитое в несколько слоёв, и отороченое кружевом на тонкой шейке и по подолу юбки… На мёртвом лице, пока что никак не выделившимся по цвету кожи, красовались две голубые пуговки… И главное, за чем он так долго гонялся, и всё же смог достать, сейчас покоилось на письменном столе, перевязанное небольшой чёрной атласной лентой — прядь светлых, как первые лучи солнца, волос… Мягкие и нежные, срезанные с головы ещё спящей девушки… По соседству, на тёмной поверхности стола, разместились яркие румяна, в небольшой железной коробочке, аккурат рядом с пудреницей и небольшими кистями, чтобы нанести смеси на лицо. Конечно же, всё это лежало на исписанных листах бумаги и обрезках ткани с нитками, когда Призрак брал тонкими пальцами небольшую кисточку, покрывая её белилами, проводя по личику куколки, чтобы потом придать живого румянца с помощью другой смеси, конечно же, когда исколотые до костей пальцы пришили каждый волосок на голову живой куклы… Почти как Кристина. Тогда, Призрак Оперы осторожно усаживает своё творение к стенке письменного стола, наспех вытерев пальцы от крови об уже не нужный лист, проведя костлявой ладонью по нежным волосам. Её волосам. Далее, уже только указательный палец ведёт по плечику и руке куколки, после чего скатывается на гладь стола. Кукла заменит ему Кристину. Пусть не навсегда, но так он будет менее одинок. А впрочем. Кристина всегда возвращается. Возвращается и приносит Эрику радость, и в то же время ярость от любого неподчинения ему, её Ангелу Музыки и Маэстро. Как смеет она лгать ему, что ей не противно рядом с ним, что она с радостью бы не сбежала к виконту, в его объятия, оставив своего учителя здесь, под землёй, чтобы «ходячий труп» превратился в нормальный… В такие моменты, после очередной громкой ссоры, когда Даэ в страхе скрывается в комнате, в стиле Луи-Филиппа, не желая слушать безумную музыку гения, выстраданную, печальную и яростную, от чего иногда казалось, что ещё несколько нажатий по клавишам, и инструмент, жалобно скрипя, развалиться на кусочки, кукла давала о себе знать с другой стороны. В гневе, Эрик хватал своё творение и кидал о стену, пока от куклы что-то не отлетало. Тельце из ткани и ваты пронзали иглы, которые, однако, вскоре покидали его, только за тем, чтобы трясущиеся ладони резко схватили куклу и оторвали ей ножку или ручку. А может и всё тельце разорвали пополам… Пока мысли так и кричали: «У неё её лицо, её имя, только вот она кукла. Кукла Эрика. И ЕЙ НЕ БОЛЬНО ТЕРПЕТЬ ТО, ЧТО ТАК ЗАСЛУЖИВАЕТ ИНОГДА КРИСТИНА!» Однако после… Ярость проходила… Оставляя Маэстро в одиночестве, наедине с ошмётками куклы и Кристиной в соседней комнате. Тогда, Эрик вновь, по кусочку, собирал куклу по всей комнате, раскладывал её части на письменном столе, вновь беря нитку и иглу, начиная медленно и кропотливо сшивать всё вновь, чтобы из куском тряпья снова собрать свою Кристину… На местах, где куклу беспардонно разрывали, оставались своеобразные рубцы от новых швов, которых очень скоро стало больше, чем самой ткани. Глазки куклы очень быстро отвалились, и были по десятку раз пришиты вновь, исцарапаны тонким кончиком иголочки. А сама куколка вновь аккуратно посажена на рабочий стол Эрика, аккурат между стопок бумаги и стенкой, ожидать, пока настоящая Кристина вернётся, и её вновь уберут куда подальше, чтобы потом избить, разорвать и вновь сшить, по частям… Однако Кристина не вернулась. Она не пришла вновь к своему Маэстро, не вернулась в оперу, оставив куклу смотреть глазками-пуговками, как её создатель призраком ходит из одной комнаты в другую, что-то закрывая, раскладывая по полкам, запирая двери на ключ… Как стеклянным взглядом смотрит на игрушку, усаженую рядом с сшитыми между собой нотными листами. Как закрывается крышка гроба. Как наступает тишина… Кристина всегда будет с Эриком. Пусть и… В таком виде.