Это случилось прошлой зимой, когда мы едва были знакомы

Старая квартира в панельке в мрачном переулке Питера. Чайник на плите, ковер на стене - все по советскому канону. Батареи холодные, а на дворе февраль месяц. Теплый март игриво сверкает зелеными листиками на страничке календаря. Федя иногда переворачивает его на июль или май, греясь под клетчатым пледом. Бумажное солнце с картинок безуспешно борется с узорами мороза на стекле. Красиво. До синих губ и онемевших пальцев - красиво. Хорошо что в книжном магазине «В гостях у сказки» есть обогреватель. Федору не хотелось бы еще месяц весны отлеживаться с воспалением легких. А в книжном, в принципе, все как обычно. Книги на полках, полки на стеллажах. Старый дедуля в шляпе пришел вернуть книжонку, которую Федя втихаря дал ему почитать за пакет гречки. - Молодой человек, вы очень бледны, вам стоит больше спать. - Со мной все хорошо, а вот как ваша супруга? - Уже лучше, ваши советы ей очень помогли, где вы однако так много узнали о лечебных травах? - У меня имеется энциклопедия трав и их свойств дома, могу одолжить вам на недельку. Федя всегда открыт и дружелюбен со всеми. Улыбается угрюмым прохожим, помогает стареньким бабушкам, родственники которых нагло кинули их на произвол судьбы. Готов спасти любого, даже если сам еле стоит на ногах. Такая уж к него натура. Говорили ему что чрезмерная доброта к хорошему не приведёт, но зная, что в этом мире уже и так достаточно гнили, он остается верным своим принципам. Всегда веселый он нравится людям, они тянутся к его лучезарной улыбке. «Бросай добро в воду...» говорит он себе, и саркастично добавляет «...и хер оно потом к тебе вернется», но дальше продолжает отдавать другим свою любовь к жизни. Это уже привычка. Зависимость. Это уже не лечится. *** Дома есть нечего. Гречка закончилась вчера, а хлеб еще в пятницу. Остается поставить чайник и хрустеть двухсотлетними сухарями. Но Федору не привыкать, не первую зиму живет один, не первую неделю голодает. Все пройдет, и весна наступит, и богатство придет... Надо только подождать, потерпеть еще немного. На улице дубак, ни в магазин выйти ни просто погулять. Старый пуховик с парой аккуратных заплаток совсем никуда не годится. Кроссовки старше чем сам их обладатель, к тому же осенние. И все таки утром надо дойти до работы. А что поделать? 7:12. На улицах еще темно и безлюдно. Фонари горят через один, неудивительно. Экономия электричества. Сильно экономные блять. А в домах все равно не топят... Невзрачная книжная лавка сверкает вычищенными входными ступеньками. Это Федя их вчера подмел когда уходил. Он любит это место. Запах старых и только привезенных книг. Древний в неидеальном состоянии паркет уложен елочкой. Теплое кресло только для него одного и жёлтая большая лампа, похожая на солнце. Здесь хорошо. Здесь как дома. Как в деревне у дедушки, вот-вот прибежит Лиза и попросит сыграть на гитаре Нирвану, или принесет ромашковый чай. Поставит на дубовую тумбочку (дедуля сам мастерил ее лет так 15 назад) и скажет что-то вроде: «Пей чай, дрыщ, а потом попиздуем на дискач сельский!» Федор, конечно, как самый интеллигентный скажет ей не выражаться и щелкнет по лбу. Она всегда так морщилась после этого, как старая бабка, и уходила с причитаниями. Федя любит сестру, сколько у них общих воспоминаний, секретов, договоров, обещаний... Все осталось, ждет своего часа, слоем пыли лежит на мебели деревенского дома, засело в углах паучками, а в душе царапинами, ранками, язвами. В книжном людей почти нет, один паренек шатается между стеллажами и отрешённо разглядывает книги. Рыжий, высоченный как столб, в темно зелёном пальто и красных кедах. Красных кедах? Это типо закос на Шарика? Жаль только что живут они не в Простоквашино, а в сером городе Петербурге. Федя выработанным движение снимает очки, отрывается от интереснейшей книги (ну конечно, Достоевский) и выглядывает из-за прилавка. - Добрый денечек, Вам что-нибудь подсказать? Искренне смотрит на рыжего в надежде, что тот заведет диалог. Он в свою очередь поднимает взгляд, все такой же непричастный, на молодого продавца и стоит так пару секунд. Под светло серыми глазами ужасные темные пятна, губы бледные от холода. Поеживается, заворачиваясь в коричневый шарф и говорит: - Булгаков, Мастер и Маргарита. Его речь можно было бы назвать лаконичной если бы не мрачное ее звучание. Холодок прошелся по позвоночнику. Наверное у этого парня иммунитет к морозу, потому в кедах зимой и ходит. - Да, второй стеллаж, с третьей по четвёртую полку. Есть в разных изданиях. Федя говорит тихо но уверено, щуря глаза в улыбке как довольный кот. Рыжий пацан кивает якобы благодаря и бредёт искать своего Мастера с Маргаритой. Странный однако. И выглядит нездорово. На спине у него потрепанный рюкзак, набитый, кажется, всем что только можно себе представить. Какие-то коробки, чашки (ладно?), бутылки, одежда, еще одни кеды, но уже синие, открывалка, перочинный ножик, диски и ... Еханы бабай... редчайшее, антикварнре издание «Двенадцати стульев» и «Золотого теленка», кожаный переплет, 696 страниц. Федор узнает его из тысячи. Не веря своим глазам он сдерживает желание перемахнуть через стойку и накинутся на бедного человека. Но почти не контролируемо у него вырывается: - Постой! Это у тебя антикварное издание Ильфа и Петрова? Федины глаза горят огнем желания дотронутся заветных страниц и провести пальцами по корешку. Звучит почти интимно. Почти одержимо. Почти как «моя прелесть». - Да Отвечает незнакомец с тем же каменным лицом. - А я... я могу посмотреть? - Нет, и я ее не продаю и не отдаю. Прямо отрезал. Отрезал себя и святое издание от мира сего грешного и лелеет нежно своё сокровище в черном рюкзаке. Так Федя думал, по крайней мере. - Это подарок. Не могу давать его каждому встречному. - Прости, не хотел тебя зацепить, и все таки, кто тот прекрасный человек, который подарил тебе такую редкость? - Никто. Я... Досвидания. Парень замялся, развернулся резко и вышел. - Прости еще раз, я не должен был спрашивать, извини, чувак! Федин голос заглушает хлопанье входной двери и в помещении снова становится тихо. Только портреты писателей со стены осуждающе смотрят на разгорячившегося продавца.