Каждый, кто делал тебе больно - покойник

В их общажной комнатке всё по-старому. Пахнет химическими фруктами – Света заваривает дешёвый чай, пока решает свои задачки; сушится на растянутой через всю комнату верёвке бельё; назойливо тикают оставшиеся от предыдущих жильцов часы в пожелтевшем пластиковом корпусе да едва слышно гудит Светин ноутбук. Хмурый свет настольной лампы освещает крохотный угол комнаты- при таком скудном освещении обстановку даже можно назвать уютной; однако при безжалостном свете дня становится ясно, что комната – нагромождение обшарпанных и доживающих своё вещей. Лицо Светы, осунувшееся от адового университетского режима, освещено голубоватым свечением экрана. Оля кидает сумку на пол, машинально отмечая – пора бы его уже помыть – но сил не остаётся ни на что. Учёба, тренировки и подработки выматывают её так, что порой даже на разговоры сил нет. Лишь с ней одной бывающая болтливой Света понимающе не лезет к ней с разговорами по вечерам, считывая степень усталости подруги по едва заметным признакам, известным лишь ей одной ; да и своих дел у неё хватает: Разумовская обладает талантом, которому Ольга порой искренне завидует – она может погрузиться в учёбу с головой. И искренне кайфовать от процесса. Столько лет вместе, бок о бок – Оля умеет угадывать надвигающуюся бурю ещё до того, как она начнётся. Малейшие изменения в настроении подруги считывает на молекулярном уровне, как если бы в помещении сгущался воздух, как если бы по комнате поплыл бы невидимый, но источающий отраву газ. Вот и сейчас она понимает – в Свете что-то неуловимо изменилось, привычная уже усталость на её лице разбавлена какой-то надломленностью, в которую она замоталась, словно в чёртов тёплый плед, закрылась от мира, словно так и надо. Словно мир её изначально обманул. Оля с трудом садится на свою кровать – мышцы ноют после изматывающей тренировки. Выжидающе смотрит сперва на сгорбленную спину в до боли знакомом сиреневом свитере – Света всё ещё сидит к ней спиной, носом в конспекты, пальцы бегают по клавиатуре, а сама Света совсем не глядит, что они там печатают. Света чувствует взгляд подруги, понимает, что поговорить придётся, аккуратно, словно нехотя разворачивается полубоком. Оля же пытается понять, в чём дело. С кем-то поцапалась в универе? Разум может, она же любит рубить с плеча и спорить со всеми, кто хоть немножечко с ней не согласен. А может, узнала, что Оля собирается числануться? На последнюю догадку тело отзывается волной неприятных холодных-игольчатых мурашек. Нет, не может быть – Оля ещё сама для себя это решение полностью не озвучила. Света никак не могла этого знать. Пить после тренировки хочется страшно, а вот на общажную кухню идти – никакого желания; Волкова подходит к письменному столу, берёт Светину чашку с остывшим, крепким-крепким чаем. Отпивает, глядит на подругу поверх кружки и молчит. Света нехотя встречается с ней взглядом. Дело плохо. И Оля совсем не знает, что у неё спросить. И что ей сказать. - Обидел кто? - Обидел. Света отвечает зло и коротко, но как-то обыденно. После паузы добавляет: -Вот только кулаками махать не иди. Во избежание лишних вопросов – жизнь меня обидела, Оль, жизнь. Волкова давит желание отшутиться – «хочешь, я обижу жизнь за тебя?». Что это с рыжей – депрессия? Усталость? - Ну что там у тебя, код не кодится? Света нервно пожимает плечом – отъебись, мол. Оля молча, понятливо выуживает из тумбочки две бутылки дешёвого, но славного сидра. Света округляет глаза. - Ну а что, раз тебя просто так разговорить не получается, - кривая ухмылка ползёт по губам; хочется сдержаться, но не получается. Света возмущённо зыркает. Оля сто раз слышала такие тирады – Волкова, ты что, охуела, мне завтра на пары рано вставать, и вообще, у меня ещё матан недоделан, а у тебя, между прочим, завтра сдача нормативов, и вообще… И всё равно каждый раз они всё равно умудряются с блеском напиться сидром или дешёвым шампанским, валяться потом вдвоём на одной кровати, наблюдая, как то кружится, то мерно покачивается потолок, длинные рыжие волосы Светы свешиваются с кровати, и они, задрав головы, смотрят какое-то максимально дурацкое видео на Youtube, пьяно хихикая. Оля внутри себя немного гордится – пусть даже таким топорным способом, но она помогает Свете снять хоть немного напряжения. Лицо Разумовской, когда та выпьет, расслабляется, исчезает маленькая морщинка между нахмуренных в задумчивости бровей. Чем пьянее Ольга, тем сильнее ей хочется поцеловать Свету туда – в эту маленькую морщинку, между красивых бровей с их чётким изломом. Пьяная пошлость; Оля каждый раз с великим трудом сдерживает себя, чтобы не наговорить нежностей, глупостей. Чтобы не было стыдно наутро – потому что сказала бы правду. В этот раз Света зажимает в узких ладонях закрытую бутылку, вертит её так и сяк, пока Оля открывает свою. - Просто…, - Света начинает, ловит взгляд Волковой, опускает глаза, но всё равно продолжает говорить. – Просто - нахуй мужиков. Волкова салютует ей открытой уже бутылкой – так выпьем же за это. Всё это звучало бы хорошо, если бы было подано в залихватской манере – «нахуй мужиков, Олечка, у меня же есть ты», но убитый вид Светы говорит о том, что этот её мудак, чёрт знает зачем ей нужный, снова крупно облажался. Света тем временем справляется с крышкой своей бутылки, прикладывается к ней, смотрит на Олю как-то нервно – выспрашивай, ну же, я знаю, что тебе хочется знать. Оля серьёзнеет: - Что на этот раз? - Не спрашивай. Оля фыркает и пожимает плечом: а стоило ли тогда разговор начинать? Я-то думала, между нами нет секретов. Света всегда виноватой делается, как только у неё появляется что-то своё, личное – такая расплата за почти пятнадцать лет дружбы. Дружбы, замешанной на злости и ревности, на невозможности просто так уйти от той, кто столько раз спасал твою шкуру из разных неприятностей – от детских пакостей в приюте до более серьёзных историй. Волкова знает, что просто так не сможет оставить Свету. Но чертовски боится, что Света однажды уйдёт. Света, в конце концов, более «правильная» девушка – её легко представить в белом платье и с букетом цветов; она смогла бы стать хорошей женой какого-то образованного богатого человека, может, она даже хочет детей? Оля не спрашивала, но, в целом, картина традиционного семейного счастья Светы рисуется довольно реалистично в её сознании. Света знает, что может быть привлекательной, хотя до конца ещё в это не верит – но Оля чувствует, что совсем скоро Разумовская поверит в себя сильнее. И тогда точно от неё упорхнёт. Оля же… Чёрт, её эмоциональная сфера была задушена в самом зачатке. Детдомовские будни закалили её, но что-то в ней безнадёжно сломали. Порой ей кажется, что никогда ей не быть воздушной барышней из мелодрам, никогда не быть отдающей и терпеливой, никогда не завести «нормальную» семью – ну а надо ли? Её семьёй были ребята из приюта. Её семьёй была Света – Света, которую надо накормить, чтобы она не забыла поесть. Света, которая улыбается, если её ругать за это. Света, которая забывает везде свои грёбаные чашки с остатками чая и присохшими к стенкам чайными пакетиками – и это уже даже почти не бесит. Они же… как семья. Интересно только, как Разум не сточилась, не стала слегка замороженной и жёсткой, как другие приютские – может, она просто не видела мрачной реальности, в которой жила, уплывая в разглядывание картин в книжках с дешёвыми репродукциями. «Смотри, это «Венера» Боттичелли. Смотри, а это Тициан». Ты сама как Венера. Сказала ей это после выпускного. Лучше бы забыть. Надеюсь, она не помнит. - Ну так что? Света как-то изломанно улыбается, вдруг начинает медленно стягивать с себя свитер, путаясь в рукавах. Оля смотрит, не мигая, не понимая, почему вдруг – так. Под заношенной сиреневой пряжей – худющее белое тело, небольшая грудь в узком чёрном бюстгальтере. На нездорово бледной коже – россыпь красно-синих синяков, ещё наливающихся цветом, но уже заметных. Оля хлопает ресницами. Если честно, Оля в охуе. Первая мысль была лишь о том, что Разум-таки послушалась её совета и пошла заниматься в секцию борьбы, но сердце глухо падает куда-то вниз, когда становится понятно, что такие предположения – абсурд. Оля сглатывает слюну машинально и, кажется, мгновенно трезвеет, смотрит в упор. Надо, конечно, что-то сказать. Но что. И как. - Как?.. – роняет она хрипло после паузы. Ухмылка Разумовской дрожит. Говорит так, будто бы ничего не случилось. - Я просила его остановиться. А он не послушал. Волкова давит поток нецензурщины, вот-вот готовый излиться на Светиного мудака, которого тут нет. Хочется обнять Свету и в то же время – в кровавое месиво разбить лицо её грёбаному парню. Этой суке. Знать бы ещё, где его быстрее найти. Оля проводит пальцами по одному из следов, с облегчением отмечая, что это только укусы да следы пальцев; кажется, особо извращённых наклонностей у парня нет. Не считая, в целом, склонности к насилию. Теперь, когда свитер жалкой тряпкой валяется на полу, видно, что и предплечья с запястьями желтеют уродливыми пятнами. - Он охуел? - тупо роняет Ольга, словно больно сделали ей самой. Светина кривая улыбка: - Я же говорю – нахуй мужиков. Оля качает головой. Оля знает эту улыбку. Такую Свету она видела, когда кто-то вновь отбирал её книжки с картинками – и Оле приходилось за них пиздиться. А Света делала вид, что ей плевать на маленьких засранцев, что допекали её. Слишком гордая, чтобы просить, унижаться, плакать, жаловаться воспиталкам. Делала вид, что ей плевать. На самое дорогое для себя, книжки-эскапизм - плевать. А Оле никогда не было наплевать. Ни-ког-да. Поднимает свитер с пола, укутывает в него Свету, садится к себе на кровать. Уже представляет, с каким удовольствием завтра окликнет этого урода возле курилки, как предложит поболтать вдали от толпы. Как расквасит его физиономию, сломает нос с горбинкой – такие носы ломаются от одного удара, если правильно… Смотреть на Свету больно. Потому что… Я учила тебя целоваться, так берегла тебя – чтобы потом кто-то с тобой – так? Ты же специально меня с ним не знакомила, знала, что он мне не понравится. Что любой, кто к тебе ближе, чем на 50 шагов подходит – уже мне не… Оля тянет Свету за руку к себе – аккуратно, стараясь не задевать уродливые следы чужих пальцев на запястьях. Так много хочется сказать ей. Но она умная девочка – и всё-всё поймёт сама. Уже давно сама понимает. Вот только молчит почему-то . И ни шагу навстречу. - Так на каком, говоришь, он факультете?.. Света ухмыляется – уже без злобы, спрятанной в уголках нервных губ. - Если вдруг надумаешь его бить, - рыжая макушка укладывается на сильное плечо; Оля боится, что Разум начнёт оправдывать этого мудака, - сними мне на видео. Я правда хочу это видеть.