Не боли

— Слабо и мне так же аккуратно волосы уложить, как Катюхе сегодня, а, Костян? Утром Юра, заглянув в ванную комнату, увидел, как Костя с умиротворённой улыбкой на лице сушит Катины длинные волосы. Эти двое молча сидели перед зеркалом. Катя дрыгала ногами в воздухе, крутила головой, внимательно разглядывая своё отражение. Зеркало всё взяло и запутало: в нём белые Катины пряди почему-то случайно оказались не слева, а справа, на месте чёрных. То же самое чудо произошло и с волосами Екатеринбурга. Свою мысль Катя озвучила стоящему позади Косте. Он, аккуратно перебирая то чёрные, то белые пряди, стал объяснять ей про отражение лучей света и законы оптики. Катя слушала и кивала, совершенно не замечая привалившегося к дверному косяку Юры. Затем Екатеринбург вытер влажные волосы Кати полотенцем. Закончив, повесил его на батарею, сохнуть, и взял в руки деревянную щётку. Та мягко поплыла по снежинской шевелюре. Когда Костя орудовал щёткой с феном, он был словно маг: немного колдовства руками, и путаные-перепутанные вихры тут же становились послушными локонами. У Юры же наоборот — локоны только и делали, что обращались петухами. Той плавностью, что была свойственна движениям Екатеринбурга, Юра похвастаться не мог. Челябинск даже завидовал. Костя, в отличие от Юры, — всегда само терпение. Он никогда не злился из-за колтунов в волосах, никогда не ломал гребни, никогда не заставлял Катю крепко жмуриться и тихо хныкать от боли. А ещё ладони у Кости были большие и широкие, точно лапы у медведя, и когда он гладил Катю по голове, выражение её лица сразу смягчалось… Неужели было настолько приятно? Юра поймал Костин взгляд в отражении зеркала. Все мысли, как длинные волосы, сбились в дурацкие колтуны. Даже не пытаясь их распутать, Челябинск прикрыл дверь и ушёл на работу, оставив Костю и Катю в квартире одних. — Ну так что, слабо или нет? Челябинск уже давно чувствовал себя как восставший из ада: постоянная самотравля токсичными химикатами без последствий не обошлась. Но если раньше он ещё старался хоть как-то держаться, то после падения метеорита совсем отощал и скис. Юра за собой не следил. Одевался как попало и отрастил волосы, которые люди за глаза называли патлами. Юре на их комментарии было, мягко говоря, по херу. Он доставал первую, вторую, третью — и так, пока пачка не опустеет — сигарету, распространял маленькое подобие городского смога у себя над головой и отключался от мира. Чтобы вернуться обратно в реальность, Юра тушил сигарету о тыльную сторону руки. На коже появлялись круглые ожоги. Каждый день отметин становилось всё больше и больше, казалось, будто Юра собирает из них частную коллекцию. Так было легче. Вернувшись с работы, Челябинск, стоя на улице, привычным для себя образом затушил бычок. Тошнота подступила к горлу. Юра откашлялся кровью и вытер это месиво о расписанную матом подъездную стену. Смотря на свою руку, всю в ожогах и красных пятнах, он вспомнил ладони Кости. Те самые, нежно гладящие Снежинск по голове. И вот, стоило увидеть Костю, взволнованного и напряжённого, поздно вечером на пороге своей квартиры, с этими его чистыми, нетронутыми ранами ладонями, как Юра, совсем не думая, тут же решил взять его на слабо. Какой же еблан, блядь, называй вещи своими именами дурак. Никогда не умел держать себя в руках. — Юр, ты пьян? — Да, — соврал Юра. Если Костя решит, что Челябинск в стельку пьян, то не будет воспринимать его дальнейшие выходки всерьёз. Ведь алкашня вечно чудит, что с неё взять. Притворяясь пьяным, можно осуществить те свои скрытые желания, которые трезвый Юра Татищев окрестил бы как минимум «‎пидорскими», а как максимум — история умалчивает (такого гомофобного слова, вероятно, придумать ещё не успели). Костя, всё же приняв правила игры, взял Юру за локоть и потащил в сторону ванной, предупредив, чтобы вёл себя тише: Катя уже давно спала. — Сначала помой голову, — Костя начал искать что-то в верхнем шкафчике над раковиной. Голос у него, как всегда, был спокойный и ровный. — Потом я уложу их… твои волосы. Да и вообще тебе лучше принять душ. Юра, сняв только футболку, в ванну залез прямо в штанах. Откинул голову назад и расслабленно свесил худую руку наружу, скребя пальцами по грязно-белой поверхности. Екатеринбург протянул Юре флакон с шампунем, что был тщательно спрятан в закромах шкафчика, но Юра, схватив друга за запястье, с силой сжал его. — А Кате ты голову мыл? — тихо, почти шёпотом, спросил Челябинск. — Мыл. — Тогда и мне помой, чего мелочиться. А то нечестно получается. В чём заключалась нечестность, Юра, признаться, и сам не знал, он был уверен, что прямо сейчас сморозил редкостную инфантильную чушь. Костино запястье, однако, неожиданно выскользнуло из крепкой Юриной хватки. Крышка флакона громко щёлкнула, и шампунь полился в широкую ладонь Екатеринбурга. — Не боишься одежду намочить? — Да хуй с ней, с одеждой, Костян, — устало бросил Челябинск. — Или хочешь, чтобы я разделся? А не станешь, как девственница последняя, глаза отводить? Кадык Екатеринбурга задёргался. И так было ясно, что станет. Это же Екатеринбург a.k.a. «город с манерами не хуже, чем у английской королевы». Он не ругался, всегда был внимателен и обходителен, даже находил время, чтобы заботиться о больных и обездоленных Челябинсках. Для завершения образа не хватало разве что короны да белого коня. Такие, как Костя, никогда не наглели и старались без необходимости не влезать в чужое личное пространство. Понятно, почему Аня в него по уши втрескалась. Руки Кости тщательно намыливали Юре голову. Струи воды стекали по острым, выпирающим ключицам и лопаткам, сползали вниз, к животу, смешиваясь с белой мыльной пеной. От холода или Костиных прикосновений, неважно всё Юрино тело била мелкая дрожь. Мурашки-спринтеры бежали свою эстафету. Мыть голову своему, пусть и якобы «бухому», другу — это, очевидно, по-пидорски. Любой нормальный пацан в окружении Юры, лицезрев подобную картину, наверняка сунул бы себе два пальца в рот. Но как же тогда стоило назвать человека, который сам об этом попросил? Юра утешал себя известной житейской мудростью: «‎один раз не пидорас». У него же не встал, в конце концов, чтобы себя голубым считать! Ведь так? Просто сейчас он испытывал потребность, которую, в силу характера и не слишком тонкой душевной организации, был не в силах объяснить даже себе. Чужие пальцы коснулись Юриной руки, легко, почти невесомо обвели контуры новых и старых ожогов. Столь трепетный, ненавязчивый жест вызвал слабую щекотку. Внезапно Юра действительно почувствовал себя пьяным. Ему казалось, будто вечером, после работы, он всё же выпил пару — а то и больше — бутылок пива, но по пути домой хмель так сильно ударил в голову, что стёр все воспоминания об этом инциденте из челябинской памяти подчистую. Вот же парадокс. — Почему молчишь? Не хочешь меня отчитать за них? — Юра взглядом указал на свои раны, которые рано или поздно либо заживут, либо превратятся в белёсые шрамы. — Я не вправе тебя контролировать. И уж тем более — что-либо запрещать. — Чего тогда здесь ошиваешься уже который день? Разве не следишь за тем, чтобы я себе все мозги окончательно не прокоптил? Последнюю неделю Костя жил у Юры в квартире. Готовил, убирался, помогал с Катей, проводил воспитательные беседы с Серым, когда тот в очередной раз ввязывался в драку с Химками. Иными словами, делал всё, что должен был делать сам Юра. — Я не могу тебя контролировать, Юра, но могу быть рядом до тех пор, пока не станет лучше. — А если никогда не станет? — смотря в пустоту, поинтересовался Челябинск. — Значит, буду рядом всегда, — произнёс Костя будничным тоном. — Я же обещал тебе это тогда, в 1918. И своё обещание нарушать не планирую. — Ты же знаешь, у меня высокий болевой порог. Не волнуйся, всё заживает как на собаке, — выдавил Юра ухмылку. — Но это не значит, что тебе не больно. Вода громко журчала и заливалась в уши. Екатеринбург стал смывать пену, а Юра, прикрыв глаза, вспомнил те самые сказанные Костей в начале XX века слова. Тогда они сидели не в Юриной квартирке, а в холодной, словно морг, лачуге Екатеринбурга. Мы все трудности переживём вместе. Если тебе будет в будущем тяжело, я всегда буду рядом, обещаю* Очнулся Челябинск уже сидя перед зеркалом, вперившись взглядом в собственное отражение, как то делала Катя этим утром. Он повернул голову набок, вторя движениям Снежинска. Левая и правая стороны ожидаемо сменили друг друга. — Тебе тоже законы оптики нужно объяснять? Юра фыркнул. — Спасибо, Костян, уж ради меня можешь так не выёбываться. Я танки проектировал, между прочим. С физикой знаком. Губы Екатеринбурга растянулись в тёплой улыбке. Точно так же он улыбался и Кате. Махровое полотенце, которым Костя вытирал Юрины отросшие волосы, как оказалось, было тем же самым, что он использовал с утра. Та же самая деревянная щётка, тот же самый фен, те же самые широкие ладони приводили шевелюру Юры в божеский вид. Расслабленное выражение Катиного лица всплыло в челябинской памяти. Катя не плакалась, не сжимала кулаки, пытаясь стерпеть боль. Вместо этого она, наоборот, наслаждалась процессом. Юра сморщился, не желая признавать, что и ему, на самом-то деле, тоже противно не было. Было хорошо. — У Кати сегодня такая физиономия довольная была. Ну, когда ты её по голове гладил. Секретом волшебных рук не поделишься? — Я так забирал её боль, — хмыкнул Костя, проводя щёткой по чужим влажным прядям. — Боль? — не понял Юра. Включившийся фен заглушил Юрин голос. Тёплый, даже горячий воздух обжигал затылок: Юра весь плавился от этой приятной боли, от этого нового мазохистского чувства. Чёрные пряди падали на глаза, закрывая обзор. Челябинск перестал видеть свою измученную зеркальную копию. Когда Юра стал ощущать, что его кожа накалилась достаточно, чтобы начать получать удовольствие в полной мере, и даже закусил губу до крови, прибор внезапно отключился. — Она ударилась, и я сказал, что если поглажу её по голове, то смогу забрать часть боли. — Ну не дядя Костя, а какой-то Иисус Христос. Ты же вроде давно неверующий. — Неверующий, — подтвердил Костя, убирая пряди с Юриного лица. — Просто так потешка лучше работала. — Это та, которая про кошечку-собачку? Костя согласно кивнул. — Но мы её немного изменили. Усмехнувшись, Юра на мгновенье обернулся и вопросительно взглянул на Екатеринбург. — У Химок боли, у Магнитогорска, противного, когда он папу обижает, боли, а у Кати всё заживи, — повторил Костя видоизменённую для Кати потешку вслух. Грубый низкий смех эхом разлетелся по ванной, отрикошетил от каждой стены. Челябинск даже не смеялся — он откровенно ржал, представляя, как после чтения такой потешки столичного сынка-мажора начинают одолевать боли неизведанного характера. А затем и Серого, когда тот за языком при Челябинске следить перестаёт. — Слышь, Костян, а для меня такую не придумаешь? У тебя явно талант. Прямо над ухом у Юры раздался шелестящий шёпот. — У Красноярска боли… Потемневший взгляд Кости был пойман Юрой в отражении. Будто сачком, которым обычно ловят красивых бабочек. — С кем у тебя ещё конфликты? — Курган сказал, что я выгляжу как бомж, так что предлагаю и его в мой чёрный список занести. Так и скажем: «у Кургана, когда он отчебучивает всякую дичь, тоже боли». — Хорошо, — Костя отложил деревянную щётку в сторону, всё ещё не прерывая установленного с Юрой зрительного контакта. Его рука, зависшая в воздухе, слегка подрагивала. — Мне начинать? — Не беги впереди паровоза, Катюша. Ещё не все условия соблюдены. Юра, ни на секунду не отпуская Костин взгляд в зеркале, прикоснулся к его пальцам, затем, скользнув выше по кисти, обхватил широкое запястье и заставил чужую ладонь плавно лечь себе на макушку. Что Екатеринбург, что Челябинск на миг задержали дыхание. Наконец вернув себе самообладание, Костя, повинуясь спонтанному Юриному порыву, провёл рукой по его смоляным волосам: от макушки до затылка, невольно дотрагиваясь до висков и ушей. — Можешь представить, что это Анина рука. Будет легче, если закроешь глаза, — сдержанно-тихо предложил Екатеринбург. А затем сразу же уточнил: — С голосом, конечно, будет сложнее, у меня он чересчур басистый для Ани… — Говори уже, Катюша, — перебил его Юра нетерпеливо. Сначала Костя замялся, но затем, успокоившись, продолжил почти напевно: — У Красноярска боли, у Кургана, когда он отчебучивает всякую дичь, тоже боли, а у Юры Татищева всё заживи, и ничего-ничего не боли… Мысль о том, чтобы закрыть глаза, Юру даже не посетила. Казалось, ему было жизненно необходимо следить за каждым Костиным движением и знать, что тяжёлая лапа, покоящаяся на его голове, — это именно ладонь Екатеринбурга. Челябинские заводы не прекратят коптить небо чёрным дымом, заставлять Юру, как и остальных челябинцев, травиться химией и задыхаться. Падение метеорита, хоть и не повлекло за собой жертв, всё равно будет висеть на Татищеве тяжёлым грузом, а экология однажды пошлёт его город нахрен и попросит сойти с этой планеты. Однако большая и широкая ладонь, что в нужный момент дотронется до Юриных волос, когда он пьян или притворяется таковым, возможно, слегка облегчит эту боль. Лишь самую малость.