I'm not hallucinating

      Ты первый, кому я доверил свои шрамы. Ты первый, кому я доверил правду. Ты первый, кому я доверил себя. Первый, кому я доверил свою душу и сердце. Ты был первым. Был. Пока я снова не открыл рот.       Лучше бы отец еще в детстве отрубил мне язык топором. Лучше бы еще тогда, в перестрелке, где погибла мать, я попал под пули вместо нее. Лучше бы мои кости она сожгла тогда в машине, а не наоборот. Лучше бы меня сбила машина. Лучше бы меня пристрелили, зарезали. Все было бы лучше, чем сейчас. Сейчас, когда на моих руках ты истекаешь кровью, а я не могу ничего сделать. Сейчас, когда твоя кожа белеет, а губы становятся мертвенно синими. Сейчас, когда я сижу на асфальте и глажу тебя по голове, как будто это может вдохнуть в тебя жизнь. Сейчас. Когда ты, Эндрю Миньярд, умираешь у меня на руках. — Ненавижу тебя, — хрипишь ты и по белой щеке катится слеза. Только вот я не понимаю, от чего ты плачешь? От осознания ли близости смерти, которая дышит тебе в спину. Или от злости на меня, на Морияму, на себя и на то, что проявил слабость, захотев защищать кого-то, впустить в свою жизнь. — На 100%. Знаю, — я наклоняюсь к твоему лицу, целуя уже холодные губы. Ты пытаешься ответить, но твое тело не слушается. Этот последний поцелуй обжигал, ранил. Он был холодным и колючим, как изморозь зимней ночи, темнота которой застыла в твоих глазах, закрывшихся вскоре навсегда.       Крик вырывается из моей груди, когда ты закрываешь их и перестаешь реагировать на мой голос. Крик раненого зверя. Я смутно понимаю, что ранен. Боль пронзает меня, лишь когда силы покидают твое тело, но не когда пуля пронзает мое. Я уже прекрасно знаю — мне осталось пару часов. Но это к лучшему.       На твоем лице застыла полу-улыбка. Полу-улыбка человека, который смеется. Смеется надо всем. Даже над собственной смертью. Я обнимаю твое холодное тело, пачкаясь в твоей крови, будто пытаюсь вселить в него жизнь.       Что я мог сделать? Я не знаю где мы. Телефона нет. Ни у меня, ни у тебя. Я не могу набрать Ваймаку, старшим, чудовищам. Не могу позвонить никому. Да даже если бы мог. Что бы я сказал им? Как бы я объяснил где мы находимся, если вокруг нас ничего. Лишь трасса, где за последние полчаса не проехала ни одна машина, и деревья вокруг. Таких мест в округе Балтимора пруд пруди. Пока приехали бы нужные люди, ты все равно умер бы. Исход один. Это не зависит от того, позвонил бы я кому-то или нет.       А если я выживу? Если меня найдут и спасут? Если я не сдохну раньше, чем Ваймак забьет тревогу? Как на меня посмотрят старшекурсники? С какой ненавистью посмотрят на меня чудовища? Определенно, я не хочу видеть их взгляды, злые, или же сожалеющие. Не хочу слышать что-то от них. Будь то ругательства и обвинения, или соболезнования. Не хочу слышать ничего.       Я осторожно положил твое тело на обочину дороги и лег рядом, устремив взгляд в небо.       Звезды в эту ночь сияли ярче чем обычно. Я впервые рассмотрел их. Как маленький ребенок, я выискивал на небе созвездия и показывал их тебе. Но ты, как и следовало ожидать, не отвечал мне. Лишь безмолвно лежал, закрыв глаза.       Иногда я поворачивал к тебе голову. Долго всматривался в твое лицо и с ужасом понимал, что ты похож на статую. Белый, бескровный и холодный, ты не похож на человека. Ты не живешь. И я больше не хочу. — Ты считал меня побочным эффектом твоих таблеток. Но я не галлюцинации. А лучше бы был ей, — почему-то я проговорил это вслух и закрыл глаза, представляя, как через пару дней или часов, нас найдут здесь, вдвоём, лежащими на траве, смотрящими в небо.