Истинность – для безнадежных

Мин Юнги всегда знал, что его главная любовь — музыка и что он ради этой любви пойдет на что угодно. Мин Юнги всегда знал, что соулмейта он будет искать только после того, как насытится музыкой, а это значит — никогда. Истинность — для безнадежных. Юнги соулмейт был не нужен. И когда на его теле начали появляться первые записи — Юнги читал, но никогда не отвечал. Однажды, сидя в выходной день дома за фортепиано, Юнги заметил на своей руке запись: «Мне жаль, что тебе достался я. Я очень часто пишу и рисую на руках, потому что не всегда рядом есть бумага. Если тебе это мешает, то дай мне знать и я постараюсь перебороть эту привычку». Юнги на это ничего не ответил и продолжил играть шопеновский «минорный ноктюрн до диез». Уже вечером, предложения стерлись и вместо них появились другие: «Я ждал весь день твоего ответа, это не очень-то вежливо, вот так в открытую игнорировать свою родственную душу. Если ты всегда так будешь делать, то я дам тебе леща за это. Но раз ты ничего не написал, то я приму твое молчание за согласие и смирение с моей привычкой». Юнги ухмыльнулся. Соулмейт ему попался веселый. Время шло, соулмейт Мина продолжал писать, рисовать, еще пару раз пытался спросить хотя бы имя, но был проигнорирован, в итоге назвал Юнги придурком и перестал пытаться связаться. Юнги с утверждением спорить не стал. Его соулмейт был прекрасным художником, он смог удостовериться в этом не единожды. Почти всегда на его правом бедре появлялись разные рисунки: будь то детские цветочки нарисованные кое как или профессиональные картины черной гелиевой ручкой. И рисунками украшалось только правое бедро, иногда, в порыве вдохновения, переходя на левое. Левую руку соулмейт Юнги оставил для записей. Список дел, список продуктов, названия книг, песен, пару раз были даже рецепты. И всегда, каждый день на его руке появлялись настолько поэтичные фразы, что Юнги запоминал и записывал каждую в отдельный блокнот. «Люди не ценят жизни других людей только когда не ценят свою собственную». «Мечта персонификация надежды». «Каждому человеку нужен якорь, который удерживал бы его на земле». «То, что описывает психиатр, уже давно описал писатель». «Никогда, никогда, никогда не прогибаться под это сранное общество». «Не все знают, но в каждом из нас прячутся шедевры». «Страх смерти делает человека более внимательным к жизни». «Сотня ради одного или один ради сотни?» «Ненависть укрепляет человека не хуже всего остального». «Этому миру нужны творцы, разрушителей уже достаточно». Юнги анализировал каждую такую фразу, пытаясь угадать настроение своего соулмейта, понять, что происходит в его голове. У Мина иногда мелькала мысль ответить, найти свою родственную душу, но он не делал ничего. Юнги было хорошо и одному.

***

— Боже, Юнги-хен, я уж не думал, что мы дождемся тебя сегодня, — сказал Хосок, открывая очередную бутылку. Юнги хмыкнул, чуть поддаваясь вперед и стаскивая толстовку. Каждым субботним вечером его соулмейт молчит. И Мину было до ужаса интересно почему. Может в этот момент у него под рукой много бумаги? Или может он отсыпается весь день, пытаясь отдохнуть от тяжелой недели? А может он работает все это время? Ему было интересно, но он продолжал хранить молчание. Потому что соулмейт ему все еще был не нужен. Вроде. — О, хен, чего это у тебя? — удивленно произносит рядом сидящий Чонгук и указывает пальцем на бедро Юнги. Мин, привыкший не получать в субботу ничего от своей родственной души, удивленно уставился на свою правую ногу, где из-под шорт вырисовывались тонкие черные линии. Все вокруг сидящие быстро переместились и нависли над Юнги, завороженно следя за каждым появляющимся штрихом. Он чуть подвинул край шорт, чтобы можно было лучше разглядеть. На его бедре вырисовывались две тянущиеся друг к другу руки. — Очуметь, — протянул Тэхен, положивший голову на макушку Чонгука. — Ты не знал, что твой соулмейт так рисует? — приподнял бровь Намджун, смотря на удивленного хена. — Я знал, — ответил тот охрипшим голосом, — Он рисует каждый день, но в субботу моя кожа всегда чиста, поэтому я надел шорты. Я не думал, что он и сегодня будет рисовать. — Что, если что-то случилось? — нахмурился Сокджин. Мин неоднозначно повел плечом и перевел взгляд на левую ногу, где над коленкой вырисовывались слова. «Искусство всегда субъективно». — Ну, я согласен с этим, — задумчиво сказал Тэ, потирая подбородок, а потом захохотал, увидев следующее предложение: «Но мое искусство всегда совершенно». — Твой соул однозначно без комплексов, — кинул Хосок откуда-то из-под стола, смахивая слезы. Юнги усмехнулся, ну еще бы, и потянулся было к стоящей на столе бутылке, но тут же обратил внимание на левую руку. «Одиночество не является чем-то плохим ровно до того момента, как не начинает сжирать тебя. И тогда люди поднимают головы, чтобы найти в горящих точках вдохновение жить». Мин хмурится, а надпись тут же стирается и на ее месте возникает другая. «Одиночество не симптом. Одиночество — лекарство». Все вокруг, затаив дыхание, читали написанное и ждали дальнейших действий Юнги. Мин, не задумываясь, повернулся к Сокджину, в чьей квартире они и сидели и тихо попросил: — Можно ручку? Джину хватило трех секунд и вот Юнги пишет ответ своей родственной душе. Впервые. «Ты одинок?» Ответ себя не заставил долго ждать. «Да, бывает». «Почему?» «Не знаю. А почему люди одиноки?» «Потому что не могут найти людей, что поймут их». «А родственные души?» «А ты прирожденный романтик и считаешь, что все истории с соулмейтами оканчиваются хорошо?» — Не слишком ли грубо, хен? — произнес Чонгук, а остальные лишь угукнули, соглашаясь. Юнги не отреагировал. Все сидели вокруг Мина, тихо переговариваясь и бросая то и дело взгляды на чужую руку и ждали ответа. Прошла минута, прежде чем все предложения стерлись и появились новые. «Поэтому ты никогда мне не отвечал? Потому что боялся, что я сломаю тебе жизнь или я тебе просто не нужен?» Теперь задумался Юнги. «Я не придавал слишком много значения предназначенности». «Что изменилось сейчас?» «Я почему-то подумал, что сейчас, в данный момент, я тебе нужен». И вновь тишина, разбавляемая тихими шепотками сидящих вокруг людей. Предложения стираются и появляется новое: «Мне не нужна помощь того, кто решил помочь мне из жалости». Мин глубоко вздыхает и переводит взгляд на часы, что висят на стене напротив. Как доказать, что не из жалости? Юнги прокручивает в руках ручку и пишет чуть мелкими буквами: «Самое невыносимое слово — «поздно». В каком бы контексте оно не звучало, оно всегда говорит о чем-то безвозвратном». «И?» «Прости, что откликнулся слишком поздно». — Может пригласить его сюда? — тихо спрашивает Тэ, смотря на хенов. — Да, Юнги, позови его, — говорит Сокджин, под одобрительные кивки остальных. — Не против? — Нет, конечно, это же твой соулмейт, — восклицает Хосок и ударяет ладонями по бедрам. Юнги делает большой глоток и смотрит на свою руку. «Чего ты больше всего боишься?» Мин не задумывается ни на секунду и пишет ответ: «Замкнутых пространств. А ты?» «Одиночества». Юнги смотрит на одно единственное слово и ударяется головой об стол, заставив всех вздрогнуть. — Хен, ты с дуба рухнул? — заорал Чонгук, пытаясь его поднять. — Думаю, ему просто стыдно, — невозмутимо говорит Намджун, отпивая немного пива. — Какой же я идиот, черт подери, какой же я идиот, — Юнги схватился за волосы и вскочил, — Я, придурок, совершенно не думал, что если мне одному нормально, то ему нет. Юнги быстро поднял упавшую ручку, стер предыдущие сообщения и начал быстро писать: «Где ты живешь?» «В Сеуле». «Если я напишу тебе сейчас адрес, ты приедешь?» «Ты живешь один?» «Я сейчас не дома, я с друзьями. И я приглашаю тебя провести этот вечер с нами». «Оу, твои друзья стали свидетелями нашей любовной драмы». Тэхен, бессовестно подглядывающий, хихикнул и, получив гневный взгляд от хена, отошел. Юнги быстро все стер и начал писать заново. «Это не важно. Так ты согласен?» «Не думаю, что нам всем будет комфортно». «Сейчас я предлагаю тебе компанию. Веселую, сумасшедшую компанию, в которой как минимум трое без тормозов». Юнги уставился на свою руку, грызя ручку и то и дело бросая взгляды на притихших друзей. Юнги отсчитывает уже третью минуту, когда наконец его соулмейт возвращается. Предложения пропадают и Юнги напряженно ждет ответ своей родственной души. «Можешь сгонять в магазин за клубникой, пока я буду ехать». Юнги улыбается и пишет адрес Сокджина. «Помнишь, когда-то давно я сказал, что дам тебе леща за игнор?» «Помню». «Готовься». Юнги смеется и уже собирается опустить руку, как замечает еще два слова. «Пак Чимин». Мин пишет свое имя, параллельно хватая толстовку и спрашивая, что еще нужно купить.

***

Прошло уже почти полтора часа, после того, как Юнги написал своему соулмейту адрес Сокджина. Он уже дважды успел сходить в магазин купить клубнику, быстрорастворимую лапшу, еще несколько бутылок алкоголя, японских поки и кучу кислого мармелада. В первый раз он решил, что клубники купил слишком мало, поэтому пошел и купил еще, под громкий смех своих друзей. Вот и сейчас Мин нетерпеливо ходит из угла в угол, пока его друзья о чем-то болтают и изредка спрашивают что-то у него. — Мин Юнги, да посадишь ты сегодня свою задницу или нет? — громко воскликнул Сокджин, которому надоела бессмысленная ходьба друга. — Да ладно тебе, хен, — протянул Тэ, — Юнги-хен сейчас встретит своего будущего мужа, конечно, он чертовски взволнован. — Тэхен, я тебя сейчас ударю, — бубнит Мин и складывает руки на груди, подходя к свободному стулу с намерением сесть. Но не успевает он этого сделать, как по квартире разносится тонкая трель дверного звонка. Юнги замер, глядя куда-то в стену, и гулко сглотнул. — Ну, и чего встал? — отрезает Джин, смотря как Юнги переводит на него взгляд, и кивает головой в сторону коридора, — Иди открывай, встречай свою любовь, почти два часа мне тут глаза мозолил. Юнги быстро подходит к входной двери, мнется пару секунду и резко распахивает ее, уставившись в светло-карие глаза, похожие на янтарь. Парень перед ним одного с ним роста, в белой свободной футболке, заправленной в черные зауженные джинсы, красных высоких конверсах и с рюкзаком на плече. Они стояли и разглядывали друг друга около минуты. Чимин внимательно смотрел то в глаза Юнги, то на кусок собственного рисунка на чужом бедре. — Черт, если бы я знал, что у тебя такие красивые глаза, то всерьез занялся бы твоими поисками, — сказал Пак, поправляя рыжие волосы. А Юнги вдруг подумал о том, что он бы с удовольствием написал для этого голоса песню. — Ты хотел меня ударить, — ответил Юнги, пропуская парня внутрь и закрывая дверь. Чимин остановился напротив и в полутьме рассматривал чужое лицо. — Сейчас мне хочется тебя лишь поцеловать. Юнги шумно вдохнул, а Чимин отдал свой рюкзак Юнги и наклонился, чтобы развязать свои кеды, параллельно говоря с ним: — Я купил немного еды, в рюкзаке. Можешь достать. — Не стоило… — Не с пустыми же руками в гости идти, — ответил Пак, выпрямляясь, — Кимбап, острая курица, хоттоки. Не знаю, сколько вас тут, но надеюсь всем достанется. — Я купил тебе клубнику, — сказал Юнги, поднимая взгляд на удивленного Чимина. — Серьезно? — получив на свой вопрос неуверенный кивок, Чимин расхохотался, подходя ближе к Юнги и беря его лицо в руки, — Я написал это просто так, я и не думал, что ты пойдешь за ней. — Ты не любишь клубнику? — спросил Мин нахмурившись и подумав о том, что эти руки на коже вообще-то не особо и раздражают. — Нет, я люблю. Обожаю даже. Я просто… Я просто правда не думал, что ты пойдешь за ней, — сказал Чимин, чмокнул Юнги в щеку, забрал рюкзак и направился в гостиную, — Всем привет! Юнги, все еще стоявший в коридоре, пытался унять бьющееся слишком быстро сердце и успокоиться хоть немного, дабы краска с щек спала. — Ты идешь? — спросил Пак, заглядывая в коридор. Мин кивнул, сделал глубокий вдох и пошел за своим соулмейтом. Юнги и не заметил, как быстро Чимин влился в их компанию. Неловкость, которой все боялись, пропала через десять минут после знакомства. Сейчас же, Чимин спокойно обсуждал с Тэхеном картины Рейсдаля, с Чонгуком спорил о том, какие кофейные зерна вкуснее, с Сокджином — как лучше приготовить чизкейк, а с Намджуном и Хосоком они обсуждали недавно вышедший альбом Epick High. Чимин был до ужаса разносторонней личностью. Он будто бы знал все обо всем, с легкостью читал людей, прекрасно шутил и был максимально тактильным. После того, как Тэхен узнал, что в искусстве у них с Паком в какой-то степени схожие вкусы, то обнимался с ним еще минут десять точно. Юнги в открытую его рассматривал, замечая на себе иногда взгляд янтарных глаз. Юнги удивлял этот человек и в то же время, Мин был восхищен. Он ловил каждую улыбку, каждый жест, запоминал смех и просто наслаждался наблюдая. Чимин был произведением искусства. Похожим на то, что создавал сам. Нет, в тысячу раз прекраснее. Но Юнги казалось, что он что-то все-таки упускает. За яркой улыбкой, громким смехом, в таких великолепно-красивых глазах Юнги видел тоску, которую очень старательно прятали. Мин вдруг увидел то самое, что переставало делать такого безупречного человека безупречным. Чимин, что в начале казался идеалом, сейчас стал обычным человеком со своими изъянами, проблемами и переживаниями. До жути красивым? Да. До странного умным? Несомненно. Идеальным? Вряд ли. За маской счастья и смеха Чимин прятал свой страх, с которым жил всю жизнь. А Юнги, идиот, бежал от своей родственной души даже не желая ее хотя бы узнать. «В самом обыкновенном найти невероятное, а в невероятном — обыкновенное — настоящее искусство» — вспомнилась Юнги одна фраза, что была написана его родственной душой. Он медленно поднялся, под внимательным взглядом янтарных глаз и бросил, что пойдет на балкон покурить. Свежий воздух привел мысли Юнги во что-то похожее на порядок. Он полез в карман за пачкой, но наткнулся еще и на ручку, что в суматохе засунул туда. Он зажег сигарету, сделал глубокую затяжку, повертел пару секунду ручку и написал у сгиба локтя: «Пойман на лжи, Найди меня невинного, Я не могу от обмана уйти, Прошу, мне мой смех верни». Удовлетворенно хмыкнув, он оперся руками о перила и перевел свой взгляд на ночной Сеул. Не прошло и пяти минут, как дверь на балкон открылась и Пак встал рядом со своим соулмейтом. Юнги протянул ему пачку сигарет и зажигалку, которые Чимин с охотой принял. Прошло еще две, сопровождаемые молчанием и выкуренными сигаретами, когда Чимин наконец заговорил: — Что это значит? — Лирика для твоей песни, — хриплым голосом ответил Юнги. Уточнять, о чем именно говорил Чимин, было не нужно. — Для моей песни? — спросил рыжеволосый уставившись на Юнги, — Но я не пою. Точнее, пою, но не профессионально. Я любитель. — Думаю, что твоих навыков будет более чем достаточно, — ответил Мин, переводя взгляд с Сеула на родственную душу. — Хорошо. Тогда почему про ложь? — Потому что ты прекрасно умеешь скрывать свои чувства. Чимин смотрел неотрывно в глаза Юнги, будто искал там что-то. Он выпрямился, заставив выпрямиться и Юнги. — Ты оставил меня одного, решив, что соулмейт потянет тебя на дно, — начал Пак, — Ни разу не ответил мне, не спросил кто я, не спросил о моем самочувствии. Ты не попытался меня узнать, ты просто вбил себе в голову, что я стану проблемой. Юнги опустил голову. Было стыдно. — У меня нет друзей. Совершенно. Я с самого детства один, потому что был слишком умен и не нравился другим. Подростком я подстраивался под общество. Делал то, что хотели окружающие. Выглядел так, как они хотели, говорил, как они хотели. У меня были знакомые, были коллеги. Но друзей — ни одного. И у меня оставалась надежда на мою родственную душу, но как со мной в итоге поступила моя родственная душа? Я был один, пока у тебя всегда кто-то был. Для тебя одиночество — лекарство, как я и писал в начале. Я же от одиночества подыхал. Когда тебе не с кем поделиться мыслями, мысли начинают делить тебя. А одиночество никогда не приходит одно. Оно приносит на своих плечах меланхолию и страх. Знаешь, почему я начал рисовать и добил свое искусство до профессионализма и чужого восхищения? Потому что творчество помогает вылить все чувства на белый холст и создать буйство красок, от которых потом полегчает. Все знаменитые и талантливые люди были босыми и одинокими и я решил, что раз уж не повезло завести себе близких людей, то я заведу себе популярность, — Чимин говорил спокойно, но его голос дрожал. Он будто из последних сил сдерживался, чтобы не показать свои страхи, — Ты можешь себе хотя бы представить, какого это, когда у тебя есть предназначенный, которому ты не нужен? Я всегда считал, что дам тебе по роже, если мы все-таки встретимся. И вот сейчас, я стою перед тобой, но единственные мои желания — это нарисовать твои глаза цвета океана и поцеловать. Юнги поднял голову, протянул руки к талии Чимина и потянул к себе. Чимин, не сопротивляясь, сделал два шага вперед. — Прости, Чимин, я идиот. Я самый настоящий идиот, потому что оставил тебя. Я идиот, потому что даже не попытался, а просто убежал. У меня были принципы, на поводу которых я шел и сейчас я жалею об этом, как никогда. Я сделаю все, что скажешь, только чтобы ты смог простить меня. Мин говорил тихо, приближаясь миллиметрами все ближе, пока между их губами не осталось чуть больше десятка сантиметров. Янтарные глаза неотрывно смотрели в глаза цвета океана, будто пытаясь найти в них подвох, что-то, что скажет о неискренности их хозяина. — Слышишь грохот и треск? — спросил Пак хриплым голосом, — Это рухнули к чертовой матери все твои принципы. Воистину оглушающий звук. Сказав это, Чимин сделал несколько шагов, толкая Юнги к стене, хватая за шею и впиваясь в губы поцелуем. Юнги будто прострелило током, он крепче схватился за талию соулмейта, отвечая на поцелуй. Грубо, с укусами, не размениваясь на нежность, Юнги позволял Чимину вести, позволял вылить всю злость, что столько времени в нем копилась. И он уж точно не ожидал, что Чимин сбавит напор, станет зализывать все укусы и целовать будет медленнее и тягуче. Они оторвались друг от друга когда воздуха стало не хватать, продолжая смотреть друг другу в глаза. Сейчас Чимин не пытался спрятать свою боль, он дал Мину возможность рассмотреть ее, попытаться понять. — Молю, мой океан, не оставляй меня. — Никогда.