Pining is a Waste of Time

      В тот день, когда Мэй понимает, что Изуку ей нравится — нравится, хочет взять его за руку по причинам, выходящим за рамки научных исследований, понимает, что могла бы посмотреть на его лицо и потеряться в его глазах, если бы ее разум только замедлился настолько, чтобы позволить этому случиться, не начав думать о возможностях кибернетических улучшений для улучшения плохого зрения, — в этот же день она решает что-то с этим сделать. Но сначала ей нужно выяснить, нравится ли она ему. Свободное время во время обеда Изуку проводит с Мэй в мастерской курса поддержки U.A. Несмотря на то, что она обычно не любит, когда рядом находятся люди, когда она работает — очевидно, они отвлекают, когда дышат, и он понимает это, учитывая, как легко его может сбить с пути глубокой концентрации простой кашель, — она начала приглашать его провести время с ней вскоре после Спортивного фестиваля. По ее словам, это было потому, что он казался ей достаточно умным, чтобы не отставать от нее, и что он был бы хорошей резиновой уткой¹, когда ей нужно было бы обсудить какую-то проблему. Если быть честным, ему и по сей день льстит, что Мэй воспринимает его именно так. Она прямолинейна, предпочитает экономить время, а не тратить его впустую, и не скажет того, что не имела в виду, что он очень ценит; он никогда не сомневается в её словах, когда они разговаривают. Изуку ценит Мэй и как человека, а не только за её манеру вести беседу. Ему нравится, как она радуется, когда тестирует одну из своих малышек, и он улыбается в ответ, когда он поднимается в дым, а она радостно объясняет, что она планирует исправить в следующем тесте, её глаза сверкают, когда она говорит так, что его желудок делает странные сальто. Сейчас её глаза тоже блестят, когда она склонилась над набором чертежей, которые отказалась показать ему, когда он пришел с обедом. Несколько дредов упали ей на лицо, и он снова подумал о том, чтобы купить ей ободок или хвостик, чтобы держать их на месте, когда она работает. Хотя он не уверен, насколько желанным будет такой подарок, ведь она никогда раньше не говорила, что хочет такое. Обычно ее очки достаточно хорошо справляются с этой задачей. Может быть, вместо этого он мог бы заправить её волосы за ухо? Но для этого придется встать и показать, что он намерен дотронуться до нее. Это, вероятно, напугало бы ее, верно? Он бы предпочел этого не делать, но он также не может избавиться от образа романтических фильмов, где один человек заправляет прядь волос за ухо другому, и вдруг они оказываются застигнутыми врасплох, глядя друг другу в глаза, их носы почти соприкасаются, а расстояние между их губами едва превышает дюйм… «Эй, Изу, ты когда-нибудь влюблялся в кого-нибудь?» Идзуку моргает, так внезапно вырвавшись из своих мыслей, что сначала не может ей ответить. Вместо этого он просто уставился на нее, когда она подняла брови, ожидающе встретив его взгляд. Наконец, ему удается прочистить горло, он быстро опускает взгляд на свой поднос и говорит: «О, эм, да, я был влюблен один или два раза раньше». «Ты когда-нибудь говорил им?» — спрашивает она. Конечно, нет. Как он мог? Сама мысль об отказе заставляет его желудок скручиваться в невыносимые узлы, ладони потеют, во рту пересыхает, а язык становится тяжелым. «Нет, это не так. Почему ты спрашиваешь?» Она тихо напевает, и Изуку представляет, как она снова смотрит на свои чертежи, снова берет карандаш, обдумывая ответ. «У меня никогда не было влюбленности, но я постоянно смотрела романтические фильмы с моим отцом. Я никогда не понимала их». Первая часть того, что она сказала, подразумевает, что у нее теперь есть увлечение, верно? Изуку знает этого человека? Тот ли это человек, который будет хорошо относиться к Мэй, тот, кто поймет, когда она будет рассказывать о своих последних малышках? Есть ли смысл лелеять надежду, что, возможно, Мэй влюбилась в него? Наверное, он слишком много думает об этом. «Правда?» спросил Изуку, заставляя себя снова посмотреть на нее. Как он и думал, она сосредоточилась на чертежах перед собой, слегка нахмурив уголки рта. «Что ты не поняла?» «Все решилось бы так быстро, если бы они просто признались! Такая тоска — пустая трата времени, ты не находишь? Не лучше ли покончить с этим с того момента, как ты понял, что тебе кто-то нравится?». Нет, это не так. Иногда проще просто погрязнуть в этом чувстве, позволить ему нарастать и нарастать, пока оно не превратится в нечто, от чего можно задохнуться. По крайней мере, тогда это все еще личное, что-то, что Изуку может держать близко к сердцу, как сокровенную реликвию. Есть что-то ужасающее в том, чтобы взять свое сердце и предложить его кому-то, давая ему силу выбить его до основания, прежде чем уйти. Хотя, он не думает, что Мэй так поступит. Да, она бы сказала об этом прямо, но она не была бы жестокой. «Это может быть страшно, хотя. Иногда проще просто держать свои чувства при себе, чтобы не пострадать и не разрушить дружбу, которая у вас уже есть», — объясняет он. «Это просто звучит трусливо». Ее слова пронзают его насквозь, и Изуку сжимает челюсть, чтобы не попытаться защищаться. Это трусость, но нет ничего плохого в небольшом самосохранении. «Почему ты вообще об этом спрашиваешь?» Мэй делает паузу и смотрит вверх, ее взгляд устремлен на дальнюю стену, кажется, она что-то обдумывает. Через несколько секунд она откладывает карандаш, снимает очки и поворачивается лицом к Изуку. «Ты согласен, что признание сразу же сэкономит время?» — спрашивает она. «Ну, да, конечно». «Ты мне нравишься». Остальные слова Изуку замирают у него в горле, а рот остается слегка приоткрытым, пока он смотрит на Мэй. Правильно ли он расслышал? Мэй серьезно? Ну, конечно, она серьезно. Зачем ей говорить что-то несерьезное? Но это значит, что Изуку ей действительно нравится, а значит, его влюбленность взаимна, а значит, он должен что-то сказать. «Я тебе нравлюсь? В смысле влюблен?» — тихо спросил он. Ладно, это не то, что он хотел сказать, но это все равно считается, и это гораздо лучше, чем продолжать молчать. Мэй кивает один раз и придвигается ближе, пока их ноги не соприкасаются, и она вторгается в личное пространство Изуку. Но он не может заставить себя отстраниться, и она не останавливается, пока их носы почти не соприкасаются. Он почти ошеломлен тем, как близко расположены ее глаза, и тем, как уголки их морщатся от ее улыбки, ее волнение очевидно, когда она говорит: «Да, я поняла это сегодня утром. Я нравлюсь тебе взаимно?» Как она может делать это так легко? Даже знать, что он нравится Мэй, недостаточно для того, чтобы Изуку просто сказал, что она ему тоже нравится. Но это нечестно, если он этого не сделает. Она уже сделала самое трудное, признавшись первой. Изуку не может оставить её в недоумении. Он должен быть ясным, должен быть прямолинейным, чтобы увидеть, как она улыбнется и расширит ли глаза, как будто она использует свою причуду, чтобы увеличить что-то. Он делает глубокий вдох, собирая как можно больше мужества, и кивает один раз. «Да. Да, ты мне тоже нравишься, Мэй», — говорит он, его голос намного тише, чем он хотел, но, по крайней мере, он произнес эти слова. Улыбка, которую она получает, когда откидывается назад, — это что-то совершенно новое для него. Вместо огромной и почти маниакальной, как большинство других, которые он видел, эта улыбка как-то тише, но такая же яркая. Она кажется более личной. Она улыбается ему так, словно благодаря ему работает одна из её малышек, словно Изуку — единственная вещь во всей мастерской, которая сейчас имеет для неё значение, словно он единственный человек, который когда-либо увидит эту улыбку, потому что только он мог её вызвать. Он чувствует себя так, словно из него выбили весь воздух. Изуку открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но не может придумать слов, которые могли бы передать его чувства. Поэтому он улыбается в ответ, стараясь, чтобы изгиб его губ сказал Мэй все, что ей нужно знать о его нервозности, облегчении и искренней радости от того, что их чувства друг к другу взаимны. Видимо, это сработало, потому что она вдруг издала вздох облегчения и взяла его руку в свою. Он чувствует, как на его щеках появляется румянец и становится тепло, смотрит на их руки и медленно переплетает пальцы, поражаясь тому, как легко это происходит, хотя еще пять минут назад он думал, что это невозможно. «Теперь, когда мы разобрались с этим», — говорит Мэй, ее улыбка становится шире, когда он поднимает глаза, — «у меня есть для тебя дизайн малышки, на который ты можешь взглянуть». Она потянулась к столу за своими чертежами и придвинула их ближе, ни на секунду не ослабляя хватку на руке Изуку. Их подносы с обедом отодвигаются, чтобы освободить место, когда Мэй начинает описывать гири, которые её попросили разработать, её глаза загораются, когда она указывает на изменения, которые она внесла после первого испытания. Изуку слушает и кивает, как обычно. Он чувствует себя нормально, и это его почти успокаивает. Единственный верный признак изменений между ними — когда один из дредов Мэй снова падает ей на лицо, и на этот раз Изуку не сдерживает себя, чтобы не протянуть руку и не заправить его за ухо.