Чужие голоса

Лосяш устало проводит ладонями по волосам, когда Крош опять чуть не выламывает ему дверь. Сигнал Рапиры слышится ему слабее, и он начинает не на шутку злиться. — Друг мой любезный, — собирая остатки терпения, цедит сквозь зубы Лосяш, — Не могли бы вы заглянуть позже? — Да я на две минуты! Тут Пин твои чертежи не поняла… Не мог бы ты сделать новые? «А не могли бы вы сами заговорить новым голосом?» Он встаёт, прося Рапиру никуда не уходить. Наверное, эта девушка (ему так хочется верить, что девушка!) по истине ангельское создание. Проект Кроша начинает невероятно раздражать. Лосяшу и так не очень хотелось лишний раз пересекаться с Пин после их ссоры из-за неудавшегося проекта, но Крош вынуждал их связываться снова. — И что тут не понятного? — фыркнул Лосяш, рассматривая чертёж. Если она не понимает вот таких элементарных чертежей, почему она сваливает свою вину на него? Почему ей сложно признать, что, возможно, иногда, ей бывает тяжело своими девичьими пальчиками надёжно привинтить болт? — Она говорит, что это бред какой-то, а не чертёж. Бред?! Бредом было хоть на секунду подумать, что здравомыслия в этой женщине больше, чем упрямства. Она наверняка поняла все чертежи, но из злости, или ещё каких-нибудь глупых мотивов, решила просто его задеть. — Знаете, что? Разбирайтесь сами, друг мой. Свою задачу я выполнил. Крош, что-то пробурчав под нос, вышел из его дома. *** Рапира другая. Лосяш невольно сравнивает, и с улыбкой обнаруживает, что да — Рапира другая. Она эрудированная, но лёгкая — в ней нет упертости и глупого желания, доказать свою правоту. Впрочем, в ней, как показалось Лосяшу, не было и живой грациозности, свойственной Пин. Не было и её спонтанности, но было спокойствие и понимание, которое окутывало сквозь неприятный сигнал. Хотя, это в Пин непременно было. Она прекрасно могла его понять. Просто не хотела. Когда она только появилась, Совунья влетела в его дом и долго приводила его в приличное состояние, напевая, что именно Пин должна стать для Лосяша той самой. Лосяш, к сердечным делам, всегда относился скептично, но препираться со старой свахой не решился — себе дороже. Она не произвела на него никакого впечатления — спутанные смольные волосы, горящие, голубые глаза, алые губы. Красиво, только совсем не женственно. Особенно, в ужасном комбинезоне механика. Но её акцент очаровал. И очень быстро. Грубый, неотесанный акцент, плавно сочетался с мягким голосом — для Лосяша, это настоящее волшебство. Пин пыталась говорить на простом языке, но Лосяш будто разрешил ей этого не делать — разговор, не понятный никому, кроме них, развязался так сильно, что в итоге все просто устали их слушать и переключились на собственные темы. Лосяшу стоило признать, что Пин им долго не доставало. С ней проекты протекали быстрее, а идеи, очень удачно связывались воедино. Или, Пин долго не доставало ему. Ругались они очень часто, ссылаясь на недопонимание и упрямство. Когда они, обиженные, всё-таки приходили к какому-то компромиссу, тишина прерывалась непрекращаемым ворчанием Лосяша и нервными движениями Пин, зачастую очень громкими. Во время перерыва, который, как правило, случался глубокой ночью, Пин имела привычку засыпать, особенно после чая с мятой. Они садились вместе, чтобы снова пробежать глазами чертёж, но она так уставала, что даже забывала об их маленьких ссорах. И засыпала на его плече. Она храпела. Громко и раздражающе, но Лосяш привык. Кажется, даже слишком, если улыбается, вспоминая это безобразие. Иногда засыпал и он. Она приходила, когда он мучился над чертежом, ломая себе голову тем, что в нём может быть непонятного. Он засыпал прямо на бумаге, которую Пин убирала, и накрывала его одеялом. Она имела привычку подолгу хандрить на неудавшийся проект. Лосяш бы тоже хандрил, только работы слишком много, да и и новая версия игры про Нюшиного принца вышла. Пин к играм относилась спокойно, зато Лосяша, на комиксы подсадила. Как-то они забили на безнадёжный проект, просто достав её огромную коллекцию и читая. Лосяш тогда сделал целую тарелку бутербродов и случайно столкнулся с рукой Пин. Её кожа грубая, а пальцы в сплошных мозолях. Это совсем не складывалось у него с традиционным образом девушек, который он видел в Нюше или Совунье. Но это, он тоже называл красотой. Копатыч не раз шутил, что умей Пин готовить, он забрал бы её себе, и зажили бы они в распрекрасном симбиозе, где Пин помогала бы своим пытливым умом и красотой справиться со «скучным жарким огородом». Пин сдержанно улыбалась, прекрасно понимая эту шутку. А Лосяшу, почему-то, смешно не было. Его раздражал тот факт, что кто-то замечал её красоту кроме него. Хотя и Кар-Карыч, и Совунья, и Бараш, и даже иногда Нюша, не раз говорили об этом. И почему, почему она всегда упрямится? Что могло бы выйти, будь она чуть менее гордой! Они даже умудрились поругаться из-за того, что Пин отказалась надевать красное, может чуть излешне откровенное платье, на вручение Нобелевской премии. Хотя она навярняка понимала, как для него это важно. Так же важно, как и горячий чай с лимоном, который она подавала ему, когда он болел. Так же важно, как ловля бабочек, когда она соглашалась отвлечься от работы и подурачиться с ним. Так же важно, как и их общая страсть одному делу. Лосяш тоскливо выдыхает. Он определённо будет скучать. Но это не может продолжаться. Его ум может затвердеть, в этом хаосе непонимания и упрямства. А у него на свою голову, ещё большие планы. Сигнал прерывается, и Лосяш выбивается из своих мыслей. Нет. Только не это. Он бьётся головой о песок, словно это может что-то изменить. Судьба в очередной раз надсмехается над его попытками, начать жизнь заново. Он плотно прижимает наушники к ушам, но слышит только собственное сбивчивое дыхание. И остаётся только горькая злость. — Привет, Лосяш. Она раздражающе спокойна. Изящно поднимающуюся по лестнице, Лосяш почему-то винит во всём именно её. И чувствует, что начинает ненавидеть её за это. — Пин, Пин! Ты должна помочь. У меня очень важный сигнал, Пин, это важно, понимаешь?! — У меня тоже очень важный сигнал. — тупо отвечает она и и грубо, словно стирая с себя последнюю женственность, начинает закреплять болт гаечным ключом. Лосяш готов стянуть её с этой лестницы и потрясти за плечи, но держится из последних сил, что особенно сильно дрожит в его голосе: — Сделай же что-нибудь, сигнал очень важный, понимаешь? Или ты, как всегда, меня не понимаешь?! На мгновение она останавливается, глядя перед собой. Но заминка быстро сглаживается, и она снова мучает несчастный болт. Молча. Она ничего не отвечает. Впервые сдерживает своё раздражение, за холодным равнодушием, как сказала бы Совунья, вполне подобающе леди. Но, как быстро отметил Лосяш, где-то на задворках сознания, ей это очень не шло. — Пин!.. И сигнал сработал. Но… Понадобилось несколько секунд, чтобы осмыслить произошедшее. — Не может быть… Он несмело глядит в её сторону и робко, глупо спрашивает: — Рапира?.. Гаечный ключ летит прямо в лоб. — Капитан Отчаяния? *** Она заботливо проводит грубой ладонью по его лицу. И Лосяш не торопится открывать глаза, чтобы чувствовать её прикосновения дольше. Когда же он всё-таки раскрывает глаза, то садится рядом, замечая, что она живёт она даже в большем беспорядке, чем прежде. Неуверенно запустив руку в волосы, Лосяш спросил: — У тебя кажется ,были вопросы в чертежах… Давай объясню. Пин пожала плечами. — Не стоит, я разобралась. Молчание висит слишком долго, пока Лосяш думает, что ещё он может сказать, и, главное, как. И стоит ли вообще. Сейчас, ощущая лёгкое прикосновение её пальцев — почти невесомое, — он чувствует злость на самого себя. Ведь, чёрт возьми, какой бы невыносимой она не была, он… Определённо знает, что испытывает, но в слова облечь слишком боится. Он бросил её, ради Рапиры — и то, что она является ею, дело не меняет. Бросился в омут своего самолюбия, оставив самых дорогих людей, и, конечно, Пин, которая уходить никуда не собиралась. Интересно, а чем для неё был Капитан? Может, принцем из детских сказок, которые в конце всегда спасают свою принцессу? Лосяш сгорает от ревности, и в то же время радуется, если действительно был красивым героем для своей принцессы. Сейчас, смотря на её профиль — задумчивый, смущающийся и немного усталый — он понимает, что даже будь всё по-другому, то всё равно вернулся бы. Будь кто-то идеальное, хоть в тысячу, миллионы раз, он бы всё равно вернулся, к ней, только к ней. Всё было так просто. Всегда. Стоило только сказать, поговорить, и вместо обоюдного упрямства они бы получили покой и понимание, которые нашли в своих альтер-эго. Он учёный, а не поэт, но выводит такую простую формулу сейчас как мечтатель. Лосяш улыбается. — Забавно, правда? Рапира и Капитан так быстро друг друга поняли… А мы с тобой так и ругаемся, что ни день, то ночь. Пин нахмурилась и фыркнула. — Я понимаю тебя, и ты меня понимаешь, Лосяш, и ты это знать. Дело не в не понимать, а в твоём самолюбии. Ты никогда не признавать свои ошибки, а тем более, исправленные мной, «особью женского пола». Лосяш хмурится и складывает руки на груди, раздражённо отвечая: — Уж прости, Пин, но теория — это то, в чём я действительно редко ошибаюсь. А ты — практик, поэтому твои замечания в моей работе в большинстве случаев просто неуместны. Она усмехнулась. — Вот опять. Лосяш чувствует, как теплота перерастает в гнев. — Это не самолюбие, это очевидный факт! Я ведь, в твои железки не лезу, хотя у тебя там тоже бывают вполне заметные промахи… — Да, да, потому что механику придумали не для женщин! — Я этого не говорил! — Но ты постоянно об этом думайть! Я видеть, с какой снисходительность ты работайть со мной. И от этого, твоё самолюбие, становится больше невыносимо! — Если бы ты только могла прочитать мои мысли на самом деле, Пин! Всего этого глупого разговора сейчас бы не было! Тишина снова накрыла побережье, еле слышно шурша песком. Лосяш снова чувствует безысходность и запутывается во всём окончательно. — Рапире понравиться Капитан, потому что Капитан не был упрямый, — не сводя глаз с моря, произнесла Пин, — Он слушал, соглашалься, принимал. Он не быть раздражителен, и не видеть во мне только механик. Лосяш задумался. — Может, в этом и вся проблема? Мы ведь, за последние годы только и говорили, что о работе, когда Капитан с Рапирой обсуждали книги, музыку, свои мнения… — Проблема не только в этом. Капитан и Рапира были… Verliebt*. — Да… Наверное поэтому они и не замечали недостатки друг друга. — Майн год… Я думать, если бы Капитан знать Рапира как Пин, он не торопиться к ней. Лосяш засмеялся. — Наша проблема в том, что мы не хотим услышайть друг друга… И быть просто как Рапира с Капитаном. Безо всяких глупых придирка. Она коснулась его пальцев ощутимей, на что он полностью взял её ладошку в свою. — Не уверен, что у нас получится… Но я не хочу сейчас думать об этом. Давай побудем Рапирой и Капитаном, и уже потом решим, что делать с теми двумя. Пин улыбнулась, положив голову на плечо Лосяшу. Он поцеловал её в макушку. Море продолжает играть с песком, луна же безлико утопать в солёной воде. Шум дыхания — тёплого, счастливого дыхания, — говорили в тишине, больше прочих слов.