Яркость

— Командор. Пускай слово произнесли еле слышно, оно всё равно стукнуло по голове. Мира разлепила веки, чувствуя в темечке уже почти родную боль. Та накатывала волнами после долгого перехода, а когда отряду всё же удалось стать лагерем — не ослабла ни на йоту. Лишь сонное забытье стало от неё спасением, но вот и его норовили отобрать. Казалось, Мира уснула всего пару минут назад. — Ну что такое? Её никто не беспокоил, дёргая за плечо, не стягивал покрывало — лишь из безлунной тьмы уставились два огромных жёлтых глаза. Их требовательный взгляд подсвечивало то, что ещё осталось от костра. Как выяснилось, этого было достаточно, чтобы мучительно быстро прийти в себя. — Регилл? Параликтор склонился над её лицом, однако убедившись, что командор в сознании, тут же дистанцировался. — Мне нужно лечение. — отчеканил он. И застыл, ожидая ответа. Избавленный от доспехов (и этим потерявший добрую половину веса), он, тем не менее, оставался не по-гномьи жутким. Неестественным. “Почти что мёртвым”, подумала Мира, но с силой отогнала эту мысль от себя. — Я сейчас, — выдавила она и потёрла пальцами болезный лоб. Оппонент торопить не стал. Он держался по обыкновению холодно, только глаза блестели немного ярче обычного. Должно быть, его здорово прижало. Сегодняшним украшением стоянки, скрытой на дне ущелья, стало трухлявое поваленное дерево. На широком стволе его с лёгкостью умещалось четыре человека, возле него и обустроили кострище и спальные места. Мира бездумно направилась к нему, задела в потьмах чьи-то сапоги. Кто именно это был, осталось загадкой — командор добросовестно вырубилась первой, а потому не видела, кто, куда и зачем. По ту сторону костра пришла в движение однорогая сгорбленная фигура. В руках у неё был лук. “Всё в порядке”, — подала Мира знак. Ланн на своём посту снова отвернулся к дороге. — Садись, — сказала она, ничуть не сомневаясь, что Регилл скользит тенью позади неё. — Спиной ко мне. А что, пускай теперь тоже понервничает. Не всё ж ей одной чувствовать себя беззащитным тараканом, к затылку которого липнут чужие взгляды? Регилл кивнул. Впрочем, осуждать и подозревать рыцарь Преисподней умел и в полоборота. Их этому в Ордене, что ли, обучают? Полезное умение, ничего не скажешь. А ведь в какой-то момент Мира почти смирилась с тем, что для него это нормальное состояние. Всё-таки всполошившись, она с опаской потянулась к вырезу платья: проверить, не вывалилось ли там чего наружу, пока она спала. Не будут же коситься с таким презрением без причины? Затем пригладила волосы: всклокоченные космы, выбившиеся из косы, падали на глаза, которые и так были не рады тому, что ими смотрят. И голова ещё, о, боги... зачем она вообще нужна, чёрт возьми? — Что болит? — спросила перекидывая ногу через бревно. Попытку упростить задачу будто бы не заметили. Регилл стянул поддоспешник — такой же чёрный, как всё его орденское шмотьё, — и уложил впереди себя. — У меня лихорадка. Чтоб ей провалиться, если не точно в таком же нарочитом тоне её испытывал учитель. Мира растёрла ладони, постаралась заранее отречься от любой боли — для начала своей, а потом и чужой. Она подсела поближе, правую руку просунула на грудь, левой надавила между лопаток. Попробовала “протянуть”. Действительно, это выглядело лихорадкой и ощущалось как болезнь, бурлящая в крови. Кровь пыталась выжечь заразу естественным образом — первым, что обнаружила Мира, была вымокшая от пота рубашка. Трогать её было противно, но жар был довольно слабым, а страдание хоть и разошлось по каждому уголку тела, критичным не являлось. Она удивлённо хмыкнула. По правде говоря, увидев Деренге-просителя, рассчитываешь на другое. То, что параликтор способен попросить о помощи до того, как его перекосоёбит (а боль он терпеть умел), стало открытием. Она гадливо поёжилась, вспоминая о противоположной крайности. Например, когда какой-нибудь немолодой дворянчик, красавец и просто воин света в одном флаконе полдня занимается сдуванием пылинок со своей подагры. А сдувать, разумеется, приглашает её, Миру. Когда неумытая солдатня зовёт на полечиться всей казармой, и ни один не поинтересуется, каково это, принять двадцать человек подряд. Или вот ещё рабочий вариант: когда приличные, в общем-то, люди приходят и стыдливо просят помассировать местечко, которое у них не болит, но стабильно опухает. Однажды за день при лазарете их количество подошло к десятку. Сучьи дети. — Попробуй расслабиться и получить удовольствие, — произнесла она уже вслух. Дурная присказка разряжала атмосферу с большинством адекватных пациентов, однако рыцари Преисподней, очевидно, в их число не входили. Регилл никак не отреагировал физически, но ментально проникать под кожу сделалось чуть труднее. Последующие минуты казались очень долгими, а скорее всего, их и правда было слишком много. — Ты делаешь это не так, как большинство жрецов, с которыми я имел дело. — Плечи Регилла осунулись, и стало понятно, насколько сильно он был напряжён в начале. Иногда его по-прежнему подёргивало от холода, но достаточно было примешать тепла, как и это прекращалось. — Если ты о том, что жрецы руки накладывают на лоб, а я туда, куда надо, — то да, по-другому. Кровь в мелком гномьем теле понемногу остывает, а на смену ломоте приходит усталость. — Это, я так понимаю, вопрос привычки и личных предпочтений, — возразил Регилл, — не это имел ввиду. Я ни разу не замечал, чтобы ты молилась. Никаких божественных символов, амулетов, племенных рисунков на коже. Смею предположить, — продолжил он, — что твои силы проявились значительно раньше, чем ты узнала о богах. — Звучит как обвинение. — Нисколько. Всего лишь констатация фактов, наводящих на мысль. Размеренный голос параликтора звучит всё так же ровно, Мира не находит в нём упрёка или провокации. Для неё опасность — само его существование. Таким законникам, как Регилл Деренге, достаточно откопать замшелый свод правил трехсотлетней давности, чтобы потащить её на костёр. И всё потому, что исцеление из её рук приходит от-чего-угодно, а не от молитвы конкретному божеству или от выдрюченного годами заклинательного текста. Колдовство довольно резво привлекает энергию, поэтому невольно бодрит. А вкупе с утомительной, тошнотно-долгой неопределённостью — развязывает языки. — Всё так. — произносит Мира, склонившись чуть ниже, чем это требуется. Теперь низкорослый воин опирается о неё лопатками, а обе её руки покоятся на его груди. Такой мелкой, что на ней, кажется, не остаётся места. Все силы Миры, вся энергия, правдами и неправдами собранная в пучок, вспыхивает лучезарным светом и входит вовнутрь, в органы и до самых костей. — Да, я ведьма, господин параликтор. Если вы что-то имеете против, я хочу знать об этом сейчас. Давайте сюда ваши аргументы. Очень сложно скрывать (и испытывать) враждебность к тому, кто в буквальном смысле засунул руку в твоё естество. И в тело, и в разум, и в раскрытую, разласканную душу. Ещё никто и никогда не сумел обмануть её — только не в подобном положении. Со стороны это могло бы напоминать угрозу, но суть сего действа ровно противоположная. Это взятка. Они работают надёжнее и лучше. — Пока что я ничего не имею против, — звучит ответ, — ибо не всякое ведьмовство представляет опасность. А буква закона, к моему неудовольствию, за последнюю сотню лет становилась только мягче в своих формулировках. Однако должен предупредить: я наблюдаю за тобой. ...И Мира понимает, что он может стать первым, кто введёт её в заблуждение: весь Деренге — будто глухая тёмная комната, в ней ни черта не видно. Она не знает, какие химеры там прячутся по углам, но ей иррационально хочется верить, что в один прекрасный момент они не выпрыгнут ей в лицо. — Мне нравится, что ты с нами, — слова сами срываются с языка, и совсем не ясно, чего же в них больше: правды или растерянности. Они идут не от разума, а от души, неосторожно вывернутой там, где это абсолютно, категорически бесполезно. В тёмной комнате гостеприимно припрятали зеркало.