Les amoureux

Сбегающая парочка       Труа перекатился с пятки на носок и швырнул металлический баллон. На его лице играла милая улыбка барракуды, волосы растрепались. Прогремел взрыв.       Хани спрыгнул с остова стены - строили б повыше что ли, это же смешно - и обернулся. Напарник очаровательным сюрпризом приземлился рядом с Хани и немедленно опёрся на подставленную руку. — Ох, спасибочки, сладенький, — хихикнул блондин, восстанавливая равновесие. — Я бы не слишком красиво выглядел, если бы пропахал носом землю...       Шатен фыркнул, незаметно краснея в темноте, но всё-таки выпалил: — Ой, не ври, а? Ты всегда выглядишь великолепно.       Он плечом ощутил чужую привычную тяжесть и понял вдруг, что Труа смеётся. Всё лицо моментально вспыхнуло мучительным жаром. — П-перестань! — Прости-прости, — отозвался блондин, продолжая посмеиваться. — Просто это очень мило, сладенький. Ты тоже красивый.       Хани в деталях представил игривый блеск в чужих глазах. Он порылся в карманах и извлёк небольшую гранату. Молча протянул её Труа, всё ещё виснущему на его руке. Очень стараясь отвернуться посильнее.       Смех стих. Граната исчезла из его пальцев, напарник отпустил локоть. Послышался щелчок, а через несколько секунд - новый взрыв.       Труа поймал его ладонь и потянул за собой.       Стоило отбежать достаточно далеко и занырнуть в какой-то переулок, как Труа резко затормозил, дёрнул на себя начавшего падать Хани, поймал его в объятия.       Жаркие губы коротко прильнули к пыльной шее, а потом поймали другие губы. Руки со спины переместились на щёки. Хани застыл было, но быстро пришёл в себя и ответил так пылко, что Труа изумлённо пискнул, когда его едва не оторвали от земли и прижали к себе за затылок.       Поцелуй длился бесконечно, переходя из порывистого в жаркий, из жаркого в глубокий, из глубокого в томный, а затем губам стало больно и они отстранились немного друг от друга, тяжело глотая один воздух на двоих, соприкасаясь носами. Труа рассеянно ласкал пальцами кожу на чужих щеках, Хани бездумно гладил его по спине и волосам. — Надо валить, — пьяным голосом заметил шатен, даже не пошевелившись чтобы отпустить напарника. — Спрятаться где-нибудь, — так же пьяно согласился Труа, отпустив лицо, но вместо этого обняв за шею.       Они обязательно смоются куда-нибудь подальше. Через пять минут. Или, может, двадцать пять. Ревнующая парочка, дубль первый       Хани стеклянными глазами наблюдал за Киджи, скрежетал зубами и мечтал, чтобы этот недощипанный петух побыстрее закончил кукарекать и свалил подальше. Примерно каждые пять секунд он косился на Труа, сидящего, скрестив ноги по-турецки, рядышком.       Тот, паршивец эдакий, не смотрел на него вовсе. Против обыкновения. Нет, сейчас он подчёркнуто внимательно следил за каждым жестом Киджи, не отрывая от него взгляда. Обычно же он хитро поблёскивал на него, Хани, глазами, лукаво улыбаясь. Сейчас он тоже улыбался и даже лукаво, но Хани-то видел, как он напряжён, как подрагивает его улыбка, и как он прячется.       Обиделся. Или злится.       И главное, непонятно, из-за чего. Это Хани впору злиться. Можно было, конечно, предположить, что Труа чувствует себя виноватым, но Хани слишком хорошо знал его, чтобы так заблуждаться.       Петух наконец-то закончил нудную речь и удалился.       Хани в момент развернулся и повалил Труа на пол. Тот безо всякого сопротивления упал на спину и хмуро уставился на взбешённого до крайности.. компаньона. — Это как по-твоему называется, а? — свистяще осведомился Хани через пару минут игры в гляделки. — Что? — оскорблённо уточнил Труа.       Хани скрипнул зубами и, рыкнув, рванул на нём рубашку. Пуговицы горошинами раскатились в разные стороны, а парень оттянул ворот футболки, обычно невидимой под мятной тканью, и впился зубами между шеей и плечом. Труа вскрикнул и попытался оттолкнуть его, но Хани сейчас был слишком зол, чтобы думать о таких мелочах, как отметины. — Ты кокетничал с этим малолеткой, — выплюнул он, оторвавшись от налившегося кровоподтёка. — Флиртовал с ним. Строил глазки болвану, у которого ещё молоко на губах не обсохло, который ничего не умеет, кроме как замки ломать! Как ты вообще... Да ещё при мне!       Вне себя от ревнивого бешенства, он вновь склонился и впился ртом в губы Труа, вынуждая поддаться, наслаждаясь осознанием того, что тот сейчас совершенно точно его. — Отпусти, — потребовал, задыхаясь, блондин, когда Хани отстранился. — Хер тебе, — огрызнулся тот, навалившись всем телом и начав с чувством терзать чужую шею. Труа с болезненным стоном невольно откинул голову сильнее. Его такое всегда заводило, как бы он потом не отрицал. — Пока не объяснишься, с места не сдвинешься.       И запустил ладонь под футболку, коленом раздвинув чужие бёдра и уперевшись в пах. Труа резко дёрнулся и зашипел не хуже змеи: — Не смей! Ты не трахнешь меня на полу! — Ещё как посмею, — мрачно припечатал Хани.       Он задрал футболку и припал к красивой груди, набросился на соски. Труа вскрикнул, когда чужие пальцы оттянули одну чувствительную бусинку, пока ненасытный рот втянул другую вместе с ареолой. — Отпусти, — почти умоляюще повторил он. Хани в ответ фыркнул и принялся вылизывать сосок. — Я так не могу... — То есть флиртовать при мне с подростком ты мог, а объясниться не можешь? — парень даже оставил в покое влажную грудь. — Да ты сам не лучше! — в карих глазах блеснули слёзы, и Хани не брался утверждать, что стало причиной - то ли слишком сильно сжались пальцы на соске, то ли что-то другое. — Сидел, пялился на задницу этого жулика с жуткой косичкой, комплиментами его засыпал!       Хани оторопел и даже забыл злиться. Убрал руки и сел. Труа, покрасневший и встрёпанный, отводил глаза в сторону и выглядел больше растерянным. Припухшие губы кривились. — Что мне ещё было делать? — расстроенно продолжал он. — Ты на меня даже не смотрел...       Это было очень в духе Труа - обидеться на невнимание. Хани не знал, откуда это у него, но блондин с самого начала был таким - ему нужно было чувствовать, что он нужен, что он что-то значит. С такого ракурса его поведение походило на отчаянную попытку ребёнка объяснить занятому родителю, что ему хочется ласки.       Хани вздохнул и, ухватив свою головную боль в охапку, усадил её на футон. — Послушай, дурень несчастный, — сварливо начал он, — ты прекрасно знаешь, что я ненавижу карты, ненавижу жуликов и предпочитаю твою задницу любой другой. Так что прекращай себя накручивать и иди уже сюда.       Головная боль надула губы и вцепилась в него. Обвила загребущими ручками повыше талии, подтащила к себе и уткнулась носом в рубашку на груди. Хани, вздохнув, потрепал пастельно-жёлтые кудряшки и обнял дурную голову.       "Вот так и придушу его когда-нибудь," - нежно подумал шатен, прикидывая, как бы объяснить этой балбесине, что он действительно отдаёт предпочтение одной конкретной заднице, в комплекте с которой идёт характер чертёнка и ангельские золотистые волосы. Парочка идиотов, школьное AU, 520       Труа нервно оглянулся и, убедившись, что никто ничего не слышал, зашипел на Манон: — Говори потише! — Фигушки, — девушка всё же понизила голос. — Я на полном серьёзе тебе говорю - иди и скажи ему... — Чтобы он меня послал? — с иронией в голосе и отчаянием в глазах поинтересовался Труа.       Манон закатила глаза. Она считала, что у них всё взаимно. Ей-то хорошо - она точно знала, что нравится Симону...       Труа в очередной раз расстроенно вздохнул. Он ни капельки не нравился Хани. Это было совершенно точно.       Поэтому письмо, написанное ещё в феврале (блондин не спал почти неделю и выбросил целую толстую тетрадь и альбомный лист до тех пор, пока не удовлетворился качеством содержания и почерком), ожидало лучших времён в шкафчике... Уже три месяца как. Но вручить его сил не было никаких, как бы Манон не рычала.       Хани понравился Труа сразу, при первой же встрече - красивый подросток со светлой кожей, каштановыми волосами и ярко-зелёными глазами. И милой родинкой под одним из них. Труа заметил её, когда новенького посадили на соседнюю парту, и даже дышать забыл. Так и пялился, пока Манон не пихнула его локтем; потом он смотрел уже украдкой. Спустя месяц он, мучимый этим точёным профилем, завёл альбом.. в котором накопился миллион и один портрет (точнее, девять портретов во весь лист и ещё около полусотни мелких зарисовок) одного этого человека - и никого больше.       Характер у его новоявленной Музы оказался своеобразный, но это сделало Хани только ещё привлекательнее в восхищённых глазах двенадцатилетнего мальчишки с копной кукольных кудряшек. Совсем-совсем не похожих на гладкие шоколадные пряди.       Хани был.. резким, но не грубым (скорее неловким в отношениях с людьми), заботливым (хотя это было трудно заметить, не приглядываясь), застенчивым (а как он краснел до ушей!), добрым (попытка утешить ту младшеклассницу была оценена по достоинству не только девочкой), умным и вообще обладал весьма длинным списком достоинств, который Труа тайком составлял, ловя моменты, их подтверждающие, и бережно храня в отдельном уголочке сердца.       Труа мечтал подружиться с ним. Только не вышло - Хани его почему-то невзлюбил. Возможно, посчитал соперником; во всяком случае, больше всего он хмурился, когда видел блондина среди его поклонников. Они оба были привлекательны, оба были популярны, и, казалось бы, стоило бы заключить союз, но Хани упорно избегал его. Он был вежлив и довольно мил на публике, но оставшись наедине, они разве что перебрасывались парой фраз. Хани в лучшем случае уточнял какие-то отвлечённые моменты, а в худшем отпускал некие особые насмешки; Труа некоторое время даже боялся его... Или боялся бы, если бы не был настолько катастрофически помешан на этом грубияне.       В общем и целом, они не враждовали, но на симпатию явно можно было рассчитывать ещё меньше, чем на дружбу. Тем более, что Хани был явным бабником. Труа.. если честно, поняв истинную природу своего помешательства, он неделю проходил как в тумане, а потом прорыдал целую ночь, заявившись в пятницу с синяками под глазами. Его тогда спас Симон - заявил, что он героически бился с их с Манон общим непробиваемым идиотизмом в области физики. Ему бы даже Труа поверил, при всём его умении распознавать враньё.       И такие вот мучения валились в изобилии на его дурную голову с четырнадцати, уже три года как.       В последнее время, правда, их с Хани общение было лучше, чем раньше. Но это только ещё больше пугало - не хотелось потерять эту приятную неожиданность. Можно ли было винить его за то, что он не мог набраться решимости и отдать своё письмо? — Вы же шутите? — взмолился без особой надежды Труа, переводя взгляд с Манон на Симона. Оба покачали головой: Манон с суровой решительностью, Симон с затаённым сочувствием, но непреклонно. Блондин ещё немного посмотрел на эту Сатану, но в итоге был вынужден признать поражение. — Жизнь несправедлива, — философски заметил Симон (подкаблучник!), поглаживая его по по голове. — Иногда приходится делать то, чего мы боимся... C'est la vie, как это говорится...       Труа представил, как ломает ему пальцы. И нос, мужественная горбинка на котором делала его лицо таким красивым на чувственный манер и так нравилась его почти-уже-невесте-но-пока-ещё-девушке. — Так оно и есть, мой дорогой, — заявила эта предательница, тряхнув роскошной копной густо-чёрных волос и сверкнув глазами, в чём чувствовался некий пугающий фанатизм. — Ты влюблён в него уже целых три года. А завтра - тот самый день, двадцатое мая! Пора! Нам семнадцать, самое лучшее время для первой любви!       Ну точно, фанатичка. Труа захотелось сбежать. Но Симон был крупнее, и его ладонь всё ещё перекрывала все мыслимые пути отхода, якобы подбадривая похлопыванием по плечу. Манон извлекла из сумки хорошо знакомый конверт и вручила другу детства. — Давай, мы верим в тебя! Иди и завоюй эту Бастилию!       Да, Труа определённо хотелось сбежать, причём со страшной скоростью.       Блондин, полностью отрешившись от всего и всех вокруг, старательно обводил гелевой ручкой свои и Хани инициалы в сердечко. Он старался не думать о том, что Манон ясно заявила вчера, что не выпустит из школы, пока не будет уверена, что он вручил послание адресату.       "Мегера, — тоскливо думал он. — Фурия... Ей легко говорить, Симон за ней бегал столько времени... Гарпия. Посмотрел бы я на неё, будь он самым красивым парнем параллели и таким же популярным..." — Хэй, — его легонько постучали по голове чем-то тонким, и Труа, невольно вздрогнув, спешно затушевал рисунок.       На него смотрели слишком хорошо знакомые ярко-зелёные глаза, и парень выпал из реальности на несколько секунд, пытаясь осмыслить, почему они так близко. Хани терпеливо выждал, сколько понадобилось, хотя у него и дёрнулась бровь. — П-прости... Ты что-то говорил? — Труа чуть виновато улыбнулся, растерянно хлопая ресницами. Хани закатил глаза и протянул ему конверт, надув губы. — Тебе, — отрывисто пояснил шатен. Труа, растерявшись ещё больше, взял письмо. Сказать что-либо он не успел, потому что Хани резко встал и, чеканя шаг, ушёл к двери. Там, в проёме, стоял Уно - его приятель с самой, пожалуй, идиотской причёской, какая только существовала. Он подмигнул Труа, поиграл бровями эдак с намёком, получил разъярённый взгляд от Хани (блондин не видел, но знал, что это один из немногих способов заставить его прекратить паясничать) и вышел.       Труа посмотрел на лист бумаги, свёрнутый красивым конвертом, снова бросил взгляд на дверь, растерянно оглядел класс - от кого-то же это передали - и, всё ещё ничего не понимая, раскрыл послание. "Знаешь, солнце,       ты мне очень нравишься. Ты всегда очень милый, я не могу оторвать от тебя взгляда, особенно когда ты улыбаешься. Возможно, по мне трудно сказать, но я правда очень тобой восхищаюсь. Ты очень хорошо понимаешь людей, мне такая эмпатия и не снилась. Всегда такой заботливый. У тебя, честно говоря, должно своеобразное чувство юмора, но мне оно нравится (хотя иногда раздражает, но потом, когда обдумываю ситуацию снова, мне становится смешно). Ты очень здорово рисуешь, я даже удивился, когда впервые увидел, портреты как живые.       Ты очень красивый, уверен, тебе об этом говорили не один и не два раза. Может, для тебя это странное сравнение, но когда я увидел тебя в первый раз, я ещё долго думал, на кого ты похож больше, на оленёнка или на ангела. Такие чудесные волосы, как лепестки у розы "Чиппендейл", только пастельно-жёлтые, а на солнце совсем золотые. Как у принцесс в сказках. А глаза такие ярко-карие, будто даже красноватым отливают; и ресницы пушистые, очень густые, правда как у оленёнка или у лани. Я даже боюсь смотреть тебе прямо в глаза, это как под гипнозом. Я не знаю, замечал ли кто-то ещё (ты хорошо скрываешься), но у тебя очень милые веснушки, только чуть-чуть, на носу и щеках; немного стыдно говорить об этом, но очень хотелось их пересчитать, потому что их немного и они такие забавные, маленькие и разве что на тон темнее кожи, более золотистые, но я могу хорошо их рассмотреть только стоя почти вплотную, поэтому пока не получается.       Когда ты смеёшься, мне иногда чудится, что вокруг тебя искорки, как росинки на траве (а может, я просто слишком много романов читаю). У тебя приятный голос. Мы мало общаемся, но эти беседы много для меня значат, с тобой всегда интересно разговаривать. Ты правда мне очень сильно нравишься.

Давай поговорим сегодня?

Я бы хотел услышать, что ты думаешь об этом..."

      Труа подозревал, что выглядит сейчас подозрительно.. смущённым. Он растерялся ещё больше, но теперь он буквально ощущал, как горит лицо. Даже если не учитывать того, что было сказано в адрес его личности, лестных слов о его внешности было бы достаточно для схожего эффекта.       Он знал, что довольно привлекателен, ему делали комплименты, но.. никто и никогда не описывал его.. так. Будто он... Будто он и правда настолько хорош собой. Будто он нечеловечески красив.       Что же, он мог... Об этом поговорить. Это было приятно. Но раз уж кто-то сделал подобный неудачный выбор, стоило объяснить, что место уже занято. Труа неловко бросил взгляд на Хани, устроившегося на своём месте.       Тихое покашливание за спиной дало понять, что разговор намечается прямо сейчас. Труа выдохнул и повернулся. Напротив него, неловко теребя рукав, стоял Хани.       Стоп... Что? — Итак, — неуверенно, но с потугой на обычное своё поведение начал шатен. — Что скажешь?       Труа оторопело смотрел на него. Да быть того не может... — Мм... Можно одно уточнение? — он дождался кивка и взмахнул анонимным посланием. — Это.. ты писал?.. — Ну да, — слегка непонимающе подтвердил Хани. — Я думал, это понятно... В смысле... — Оно не подписано, — пояснил Труа неловко. — Я думал, мало ли, попросили передать. Бывает же так.       Хани пожал плечами. Он был страшно напряжён. — Ну... Теперь ты знаешь, что это от меня и... Так.. что ты думаешь?..       Труа моргнул и честно признался: — Поэтично получилось. Я знаю, что ты хорошо пишешь, но не ожидал такого. Во всяком случае.. не мне.       Хани слегка поник и, не отрывая глаз от пола, объяснил: — Спасибо, но я не об этом. Я в смысле... Ты мне нравишься.       Труа чуть покраснел. Он понимал, просто... Слышать это было необычно. Он не мог заставить себя открыть рот, так что просто вытащил из рюкзака своё письмо и протянул. — Вот, — выдохнул он, тоже глядя теперь в пол. — Я... Это тебе.       Хани забрал конверт. Труа начал теребить рукав. По сравнению с полученным им письмом, его послание было более... Не таким красивым. — Я... Давно хотел отдать, — смущённо объяснил он.       Хани покраснел тем самым милым образом, который казался таким очаровательным. Его глаза не отрывались от бумаги, но на губах появилась неловкая улыбка, какую Труа у него раньше замечал очень редко... — Слушай, — начал шатен внезапно, негромко, но таким голосом, что по позвоночник невольно пробежались приятные мурашки, — а почему ты мне не сказал? — Мне казалось, что ты ко мне не очень хорошо относишься, — честно признался блондин. — Ты вёл себя так, будто тебе не нравится общаться со мной... Вот я и подумал, что лучше не стоит. А ты почему?       Хани неловко потёр затылок, всё ещё странно улыбаясь. — Ну... Ты был таким милым, — он чуть покраснел, произнеся это, но продолжил. — Всегда вёл себя так.. любезно. Понимал других людей... Я боялся, что если ты узнаешь, то у меня больше не будет возможности даже поговорить с тобой. Я просто... Я вёл себя как идиот, потому что боялся твоей реакции, если ты поймёшь, что я на самом деле думаю.       Они наконец встретились глазами и смущённо заулыбались. Труа подумал, что если кто-то здесь и читает слишком много романов, так это он; в голове теснились глупые фразы, могущие описать тот фейерверк, что теснился сейчас в груди (как то: "бабочки порхали в животе" или "сердце заходилось от счастья", или "хотелось закружиться со смехом и запеть, вторая птичьим трелям", или что-нибудь ещё настолько же по-дурацки романтичное).       Труа чувствовал себя как самый настоящий влюблённый дурак, каковым, без сомнения, и являлся, очарованный до смерти этими яркими глазами у человека напротив. Хани покраснел ещё сильнее и спросил почти шёпотом: — Если я тебя сейчас поцелую, это будет нормально, или стоит подождать?       Труа зарделся и взамен ответа сделал шаг вперёд и обхватил ладонями чужие горячие щёки.       ... Что же, когда их губы соприкоснулись, бабочки - целая гигантская разноцветная стая - действительно забили своими крылышками, щекоча застенчивым восторгом изнутри. И сердце начало выводить птичьи трели, когда его ладони накрыли другие, чуть прохладные, и пальцы нежно погладили запястья.       Они закончили этот детский, совершенно невинный поцелуй спустя примерно полторы минуты, хотя для них двоих прошла целая упоительно сладкая, солнечная вечность, вместившаяся в жалкие секунды по ощущениям. И снова посмотрели друг на друга.       Из коридора раздался тихий нетерпеливый шёпот: — Чёрт, ну нельзя что ль погромче? Вот что он сказал? Сим, ты слышал? Он же согласился? Согласился же? — Я не знаю, милая, — попытался урезонить её другой голос, ниже и глубже, и намного спокойнее. — Но нам стоит быть тише.       Труа с тихим стоном уткнулся лбом в плечо беззвучно расхохотавшегося Хани. — Они на полном серьёзе это сделали, — жалобно пробормотал блондин. —Предатели...       Тут раздался третий голос, и Хани зажал себе рот рукой, невольно (а может, и нарочно) приобняв при этом Труа, чтобы не выдать себя. Его плечи подрагивали. — Да тихо вы, голуби! Я вообще ничего из-за вас не слышу!       Теперь уже и Труа стало смешно. — Так ты тоже?..       Хани кивнул. — Мы теперь просто обязаны пойти на свидание, — стирая выступившие слёзы, выдавил блондин. Шатен всхлипнул и уткнулся в его волосы: — Завтра суббота. Парк не слишком старомодно?       Труа помотал головой, не в силах перестать смеяться. — Проверенные традиции никогда не бывают старомодными.