цвет лютейшего пиздеца

      если тосва слывет среди прочих своими идеями, армейской выправкой и распиздатым командиром, то вальхалла если чем и прославится, то только педиковатыми замашками ханмы. баджи не гомофоб, но то, как шуджи смотрит на кисаки — слюной капает псина дикая, с бешеным блеском в глазах — это слишком. по крайней мере, для него.       он не говорит об этом вслух. даже казуторе не говорит. братан, изголодавшийся по жизни вне застенков, тащится от любого вида свободы. от курток дебильных, от новых зауженных джинсов, от — пиздец, наконец-то — кондиционера для волос с запахом мультифрукта. и у баджи язык не поворачивается сказать, что все это — слишком. ханемию так колбасит на общих сборах, что иногда кейске в принципе забывает, нахуя он все это затеял. их общие сборы похожи на какую-то долбаную секту, и сумасшедший блеск в глазах казуторы— железобетонное подтверждение.       — ты опять про колёса свои забыл?       — хи-их, не ругайся только! они дебильные такие, тормозилки эти…       «да, казу, тебе бы притормозить, а то разгон такой берёшь, что я не успеваю за тобой нихуя», — баджи жуёт свои мысли вместе с виноградной жвачкой. прилепленный к роже намертво оскал почему-то сегодня ебически утомляет. наверное, это из-за ханмы. его загребущие лапища то и дело тянутся к торе, и от этого у кейске скоро разовьётся нихуевый такой нервный тик.       — мы же пойдём потом уток кормить, да? я в пруду видел, в парке. пойдём же, да?       — канеш, пойдём. куда хочешь пойдём, братан.       у баджи кишка тонка ему отказать. пока время есть, он с ним ломанёт хоть на край земли. и в дождь, и в снег, и в ебически сильный шторм. только дебильная куртка с безглавым ангелом от ветра нихуя не спасает. шуршащая, как обёртка дешевых карамелек, которые грызет вечерами дед сано. без форменки тосвы кейске стабильно чувствует себя голым. чувствует, что с него сняли скальп, что он своими же руками его сдирал. и пластырь не налепишь, когда весь ты — кровоточащий шмат мяса.       у торы много пластырей. они с рисунками, и он клеит их повсюду просто так. на мелкий порез у ханмы на пальце, на ссадину баджи, на ржавую дырку в двери ангара. будто бы сраные пластыри могут починить весь мир, который у казуторы трещит по швам. жаль, что баджи не умеет шить так же ловко, как мицуя.       — пиздец, баджи, утка не даёт прилепить ей пластырь с суперменом!       ханемия разочарованно смотрит на удирающую птицу. наверное, даже такаши не справился бы с такой починкой. но у баджи, сука, выбора нет. у баджи теперь нет вообще нихуя, но, в первую очередь, — пути назад.       «баджи кейске, командир первого отряда, станет врагом тосвы»       ебучий же пиздабол. он так хотел вырвать себе язык тогда. и, пожалуй, отрезать майки уши. за то, что так легко поверил, за сраное благословение на путь в никуда. вот тогда наступил бы катарсис. они оба захлебнулись бы кровью, и не было бы тогда ни вечера, ни парка, ни зашуганной утки, ни ядовитого чувства вины.       — какого цвета мои глаза, баджи?       он знает, что желтые. у ханемии глаза пронзительные, радиоактивные и совершенно больные. наивные и безумные, влажные от слез и блестящие от восторга. они сидят на одинокой лавке возле пруда в парке. баджи знает, какого цвета у торы глаза. он не боится, что будет слишком по-пидорски, но боится, что будет слишком откровенно.       — твои глаза цвета лютейшего пиздеца. мой любимый цвет, братан.       казу улыбается ему так нежно-нежно, кормит свой улыбкой, и у баджи стекло на зубах хрустит. вот же, смотри, полный рот осколков с кровавой кашей. в глотке стоит, не даёт проблеваться. кейске улыбается в ответ. не нежно, нежно он не умеет. да и какие ему нежные улыбки с такой-то хлеборезкой.       — я, знаешь, что понял?       тора жмётся к боку, лбом в плечо тычется, как кот. он вытрахал в рот все личные границы и зоны комфорта давно. на самом деле, кейске почти уверен, что о «личных границах» ханемия и не слышал никогда. и куртки эти ебучие, бесполезные, не греют совсем, а у воды ночью холодно. баджи знает, что после отсидки ханемия холод на дух не переносит. наверное там, откуда его самого увела божья длань, холодно, как в аду. не в таком, как в ужастиках, а в таком, как у данте: многоуровневом и сложном.       — что ты понял, братан?       — я тебя так люблю! прям пиздец, баджи, сдохнуть можно, как сильно!       — я тебя тоже. кейске не думает, что это по-пидорски. он вообще не думает, потому что нахуя думать о том, что и так знаешь? конечно, он любит ханемию. он с ним повязан на веки вечные, до ебаной гробовой доски. как можно, в таком случае, не любить? только тора почему-то хихикает и мотает своей крашеной башкой, руиня укладку, над которой утром сам же битый час страдал.       — не-ет, дурачок, ты не понимаешь.       — да че ты херню говоришь? люблю я тебя.       — баджи…       тора ползёт по нему, как змея. как ядовитый плющ, обхватывает поперёк и готовится отравить. руки у него ледяные; валить, значит, надо уже из этого сраного парка. даже утки уже съебались по своим утячьим делам. они совсем одни тут остались.       — я же тебя не просто люблю, а совсем люблю, понимаешь? я так много думал обо всем, пока сидел, и понял, что мне больше не вставляет мечтать о девчонках. а о тебе так классно мечтать, ты врубаешь?       казу заглядывает ему в глаза так доверчиво и жмётся к груди, потому что страха быть вышвырнутым с лавки и в пизду попросту нет. цвет лютейшего пиздеца. как же он так угадал с оттенком-то, сука? кейске откусит себе язык, если скажет, что не любит его...ну, так же. он вообще не умеет делить эту любовь. она просто в нем либо есть, либо нет; и в обоих сценариях ее упоминание заведомо нарушает внутренний дзен.       — казу, я-       — не-не-не, пожалуйста, лучше помолчи, ага? пускай, ты как будто бы согласишься со мной сегодня? только сегодня, ладно?       — ебанько ты.       в пятнадцать кейске лижется на десяточку. об этом в школе девчонки шепчутся, об этом ему пьяный мицуя заявил, когда они впервые наебашились в дрова всей тосвой. об этом ему — невербально, правда — говорит ханемия. мелко-мелко дрожит под его лапами, влажно раскрывает рот и дышит поверхностно. кейске нравится его целовать, и вот это уже однозначно по-пидорски. благо, что «пидор» — лучшее из клейм, что можно на нем сейчас выжечь. хуже и гаже всегда будет болеть под рёбрами, там, где руками друзей нацарапается «предатель».       — ах-хха…кейске, я…       — ебанько ты, я же уже сказал.       баджи не даёт ему говорить и думать. тащит к себе на коленки, обнимает крепче и хочет вылизать всю дурь из его башки, высосать безумие через рот, как дементор. может, это их выход. может, это рабочий план. впервые в жизни приятный план, не-влекущий-за-собой-убийство план. план, в котором баджи кейске не придётся сдирать с себя кожу живьём.       казутора притирается бёдрами, не хнычет, но тихо стонет так, что кровь долбится в висках бешеным дабстепом. он стонет, пока баджи облизывает его нижнюю губу. стонет прямо в рот баджи, и это слишком. по крайней мере, для самого баджи. чувствовать — да чего уж там, в этих ебаных джинсах его и видеть можно — чужой стояк тоже слишком. тора всегда, блядь, такой: заводится с полпинка, и хуй ты его остановишь. ебейшее цунами. убийственный шторм.       — пиздец, кейске, я сейча-ас сдохну-у       — от такого не умирают, дурик.       баджи тоже ебнутый. это не новость, но неприятное напоминание самому себе. он усаживает казу обратно на лавку, потому что того уже нереально дико потряхивает. ну, и потому что он сам обкончает джинсы, если тора не прекратит на нем ерзать, а до дома из парка пешочком хуярить прилично.       — резинку дай?       — а?       ханемия невинно таращится своими огромными глазищами. в сумерках зрачки почти затопили радужки, и кейске рад, что градус лютейшего пиздеца снижается путём естественных фрикций. он снимает с запястья свою резинку, которую сам же и нацепил туда днём. чувствует тонкие шрамы кончиками пальцев. чувствует и мечтает утопиться. волосы стягивает на затылке и на колени опускается быстро, будто бы боится, что кто-то из них реально сейчас может передумать.       — к-кейске, т-ты что собрался-       — не шуми только, понял? нельзя, чтобы кто-нибудь нас услышал.       он не то, чтобы эксперт в сосании членов, но, видимо, общество ханмы на него дурно влияет, и таланты все эти заразные, передаются воздушно-капельным. ханемия затыкается, только дышит громче и чаще. правда, когда баджи расстёгивает молнию на его джинсах зубами — ну, не может он не выебываться, даже когда собирается отсосать своему лучшему другу в парке на лавке — казутора и дышать перестаёт.       баджи не думает, что будет мерзко. у него вообще, как показывает практика, с мыслительными процессами временами туго. он знает, что на сухую нельзя, что зубы надо прятать и думать надо о хорошем. облизывает аккуратную головку и смотрит снизу-вверх, пытаясь врубить, как реагирует казутора.       — блядь, нет-нет, только не смотри на меня так, иначе я точно сдохну…       он вообще не эксперт, но, наверное, это хорошо? член казу на язык ложится так, будто был только для этого и создан. как неожиданно, блядь, и приятно. на самом деле, приятно, без шуток. слышать тихое «пожалуйста», чувствовать дрожащие пальцы в волосах, видеть даже в темноте, как краснеют его щеки. и, если для того, чтобы казуторе было настолько заебись, баджи всего лишь нужно дать выебать себя в рот, то хули нет-то? сам же вызвался, пионер хуев.       он в душе не представляет, как взять поглубже, поэтому подрачивает у основания рукой, старается двигаться в такт и дышать через нос. тора на выдохе издаёт какие-то нереальные звуки, и баджи, стоя перед ним на коленях, чувствует себя царём горы.       — кейске, хх-ха-а…я..мнх…бля-ядь…       баджи нихера не улавливает, но ханемия снимает его с члена за волосы и кончает. сперма неровными брызгами попадает на щёки и конченную куртку вальхаллы. вообще не жалко. баджи и сам бы на неё передернул, ещё и обоссал бы сверху. пока ханемия ловит остатки звездной пыли перед глазами, кейске одевает его с совершенно невозмутимым видом, будто такое у них каждую пятницу, вместо полдника.       — иди ко мне?       баджи послушно поднимается. отмечает на фоне, что коленки болят и джинсы промокли от вечерней росы. казутора ловит его лицо в ладошки и притягивает близко-близко. он слизывает терпкие, остывшие капли с щёк, его ресницы дрожат, а язык так нежно-трепетно проходится по коже, что кейске чувствует этот гребаный катарсис. будто бы они умерли и в раю. будто бы не в парке, не на холодной улице, а у бога на летней веранде. пьют амброзию и обсуждают тщетность бытия.       — я тебе куртку испачкал.       казу улыбается и звонко чмокает баджи в обветренные губы. баджи только усмехается как-то тупо, потому что голова внезапно становится совершенно пустой.       — похуй. стрясу с ханмы новую.       — блядь, баджи, я себе такое даже представить не мог!       — ага. вот такой я крутой, да? хе-ех, никому только про мою крутость не рассказывай.       — вот ещё. я тебя никому не отдам? да же ведь? я же так могу?       — конечно, можешь. я тебя сам никому не отдам, братан. пойдём только домой, пока я прям здесь не откинулся от избытка впечатлений, ладно?       тора сам теперь идёт чуть впереди, держит баджи за руку, светится ярче луны, фонаря и солнца вместе взятых. и кейске, как странная и пугающая ночная бабочка (хотя, скорее уж, как огромная и жуткая моль) идёт за ним, потому что это кажется чем-то единственно правильным. чем-то, не причиняющим боли, не ломающим на живую кости. чифую всегда ему говорил, что хороший план — залог успеха. кейске надеется, что казутора ханемия станет его хорошим планом.