Виола Виттрока

      Когда она увидела первые лепестки, сначала даже не поняла, в чём дело. Первой мыслью было, что, возможно, пьянка в минувшие выходные прошла не так удачно, как она запомнила. Второй – что она слишком мало пила, чтобы назло или по еще какой-либо неадекватной причине съесть цветы. Третьей закралась мутная, но пугающая мысль, которую Итачи, впрочем, даже не попыталась осознать и от которой отмахнулась, как от надоедливого насекомого.       С чего бы ей переживать? Она студентка неплохого универа, у неё прекрасные, понимающие родители, которые поддерживали ее в меру своих сил и возможностей, а также глупый (главное – не говорить это вслух) любимый младший брат. Жизнь Итачи – череда мелких забот, радостей и глупостей. Она была самой обычной: хорошистка экономического факультета, в своё время увлекалась легкой атлетикой, оттого ее природная худоба не выглядела болезненно; чёрные волосы средней длины – как у всех. Единственное, что ее отличало от других, – взгляд. Абсолютно чёрная радужка, веер густых пушистых ресниц и миндалевидный разрез глаз – изюминка ее внешности, не такая уж и заметная на фоне некоторой отстранённости и спокойствия, характерных ей с детства, но все же.       Итачи не могла сказать, что у неё было много друзей; Шисуи и Изуми ей вполне хватало. С кузеном они дружили ещё с детского сада, а с Изуми их свела школа. Так и общаются втроём до сих пор. В какой-то момент Шисуи и Изуми решили, что они друг для друга больше чем друзья; Итачи была только рада.       Свои отношения у неё тоже ничем не выделялись. Ну, как не выделялись?.. Их просто не было. Пару раз флирт перетекал в краткие романы, но ничего серьезного не выходило. А Итачи и не расстраивалась.       Единственное, что, а точнее кто, мог действительно ее расстроить или обрадовать, – ее младший брат.       Саске – в детстве непоседливый мальчик, с возрастом – активный и умный парень, которого Итачи любила всем сердцем.       Все ее детство, всю ее юность они были всегда вместе. В отличие от многих братьев и сестёр, они очень редко ссорились, и дальше молчанки ссоры не развивались. Саске с самого детства был самым важным человеком в жизни Итачи; ни мать, ни отец не могли дать тех эмоций, что она испытывала рядом с братом: спокойствие, счастье, безопасность. Она учила его ходить, она читала ему сказки, она дула на ранки и прикладывала мятый подорожник. А сколько историй было выслушано про несправедливых учителей и надоедливого одноклассника! Помнится, она как-то помогала ему пригласить его первую девушку на свидание. Тогда Отото сильно нервничал. Это весьма позабавило и оставило тёплые воспоминания.

***

      Дверь в квартиру всегда открывалась с громким щелчком; зайти незамеченной попросту невозможно. Вот и сейчас, снимая куртку, Итачи ещё с кухни услышала шаги матери.       – Милая, ты уже вернулась? Я только что приготовила курицу, мой руки и пошли ужинать.       – Я не голодна, спасибо. Пойду в комнату, очень устала.       – Ты себя хорошо чувствуешь? Ты довольно бледная в последнее время.       – Да, все хорошо. Просто сейчас предметы профильные пошли, на них уходит много сил, но все хорошо. Мне просто нужно отдохнуть.       Стараясь не задерживаться, Итачи прошла в комнату и тут же завалилась на кровать. Господи, как же ей хреново! Она уже больше недели не может нормально поесть: в желудке ничего надолго не задерживается, мутит даже когда живот урчит от голода. Любая попытка съесть хоть что-то заканчивается тем, что ее буквально выворачивает наизнанку. Вместе с лепестками. Какая прелесть, кажется, это анютины глазки. Удивительно, что не ромашки полевые – как она, простецкие такие, обычные.       От этой мысли захотелось рассмеяться, но девушка только фыркнула. Мысли о ромашках… Чем забита ее голова? Что ей делать? Она облазила весь интернет – все указывает на ханахику, вот только нет у Итачи неразделенной любви с параллельного курса и нет мальчика, который ее френдзонит. Ей вообще мало кто нужен в этой жизни, вот такая бесчувственная и необщительная родилась. А ханахику – это что-то не про неё. Там любовь должна быть, да такая, что здоровой ее не назовёшь. Это было бы действительно смешно, если бы не было так страшно. Если бы ей пару месяцев назад сказали, что она станет той, кто заболеет этой странной и очень редкой болезнью, она бы посмеялась, посчитав это глупой шуткой. Нет, это определённо что-то другое…       – Итачи! – в комнату буквально влетел Саске, ещё в куртке и с красным от холода лицом; чёрные волосы растрепались, но выглядел он так, будто выиграл миллион. – Я сдал на отлично! Видела бы ты лицо Ямато-сэнсэя, когда он увидел мой результат! Зуб даю, он сомневался, что я даже на четверку сдам!       Учиха-младший говорил так быстро, что пришлось перевести дух; и лишь тогда он заметил, что сестра выглядит уставшей и как будто посеревшей.       – Эй, Тачи, ты как? Выглядишь не очень. – Он присел около кровати и протянул руку, трогая лоб Итачи, но ледяными руками результат был недостоверным; поэтому, отодвинув чёлку сестры, он прижался ко лбу губами. – Ого, да ты же ледяная!       – Я только с улицы, замёрзла. И устала. Все в порядке.       – Ты в последнее время всегда уставшая. Зачем ты так себя перенапрягаешь? Тебя не отчислят, если ты иногда будешь нормально отдыхать. – Он проговорил это с показушно-правильным лицом и тыкнул сестру в лоб указательным и средним пальцем, как обычно это делает она. – Ладно, не буду мешать. – Саске плотнее укутал сестру одеялом и уже собрался уйти, как его цепко ухватили за руку.       – Побудь со мной. Чуть-чуть.       Младший на это лишь слегка улыбнулся.       – Конечно, сейчас, только принесу рюкзак. Ты же не против, если я здесь домашку сделаю? Хотя кого я спрашиваю, конечно не против.       Ответом ему был лишь страдальческий вздох. Все же Саске – глупый младший брат. ***       Ей стало хуже. Прошла неделя, а Итачи скинула почти пять килограммов – для ее телосложения критическая цифра. Более того, игнорировать цветы, что лезут у нее из глотки, уже невозможно. Лепестки сменились маленькими, полноценными цветами, редкими, но с ними пришёл и кашель.       На самом деле, если бы у Итачи были силы паниковать, она бы уже паниковала. Мозг упорно не предоставлял приемлемые пути решения сложившейся ситуации, а сообщать родителям о цветах, растущих в ней, упорно не хотелось: они все равно ничего не смогут предпринять, поднимут панику; максимум, что они могут – затаскать по врачам и растянуть эту пытку.       Дома находиться стало сложнее. Родители могли не заметить сильной худобы (любовь Итачи к мешковатым кофтам сыграла на руку в этом вопросе), они могли не зацикливать внимание на ее усталости, но кашель, который было сложно скрывать, вызывал вопросы. Так же вопросы появлялись, глядя на ее поведение за столом. Воистину, Итачи проклинала семейные ужины, превратившиеся для неё в испытания. Она уже не хотела есть; она вообще хотела только спать и чтобы ее не трогали. Запихивать в себя хоть какую-то еду хоть в каком-то количестве стало тем ещё квестом. Буквально сразу после ужина она запиралась в туалете, и ее полоскало цветами.       Примерно такого же исхода она ожидала и сегодня вечером, но все стало ещё хуже: пришёл Саске. Его отпустили с тренировок по баскетболу раньше, и он успел на семейный ужин. Больше всего Итачи боялась, что он поймёт. Боялась, что он может… что? Едва ли Итачи могла ответить на этот вопрос. Для себя она считала, что должна быть сильной, должна быть примером. А едва живая и блюющая цветами сестра – такой себе пример… А вот на этой мысли захотелось исчезнуть.       – Итачи, алло, приём, станция «Отото» вызывает Итачи.       – А, да? – она перевела взгляд на вопросительное лицо Саске.       – Я говорю: у нас через два месяца соревнования, выступаем против Районзу. В прошлом году они нас уделали, но в этом я уверен в победе, тем более мы с Уссоротанкачи выучили неплохие связки. Ты придёшь? – Саске смотрел с такой надеждой, а Итачи не была уверена, что доживёт.       – Конечно, я хоть один твой матч пропускала? – она попыталась улыбнуться как можно естественнее; кажется, у неё даже получилось. Саске довольно хмыкнул и расслабленно откинулся на стуле. Его кулак шутливо боднул Итачи в плечо.       – Вот это моя сестра!       В этот момент Итачи почувствовала, как едва заметно их бёдра соприкоснулись; Саске на это даже не обратил внимания. Его кожа горячая; Итачи понимает, насколько замёрзла; она прижимается в попытке согреться. Саске лишь кидает вопросительный взгляд, но быстро понимает, в чем дело. Тошнота отступает, и девушка позволяет себе положить голову на плечо брата. Как же хочется спать. Кажется, ей становится теплее. ***       Лепестков больше нет; их полностью заменили цветы и бутоны. Последние откашливались особенно сложно: они раздирали горло и застревали. Итачи на полном серьёзе боялась ими просто задохнуться. Ее так часто тошнило, что она бегала в уборную в институте, дома и даже как-то в процессе попытки встретиться с Изуми и Шисуи. Едва ли друзья поверили дешёвой отмазке про «съела что-то не то» – уже больше месяца “ест что-то не то”.       Шисуи пытался понять, в чем дело, на что получил весьма резкий совет не лезть куда не просят. Без ругани не обошлось; всё ещё дуется, но скорее на недоверие к себе. А Итачи не представляет, как сказать, что она, кажется, умирает.       Но самым страшным в этой ситуации, по ее мнению, является то, что в присутствии Саске ей становится легче. Настолько, что она может есть, а кашель почти сходит на нет. Она не могла поверить, что эта хрень как-то зависит от брата. Итачи пыталась обедать без его присутствия – что в школе, что дома – результат оставался неизменным и смывался вместе с кровью в канализацию. Да, приятный бонус пришёл относительно недавно и сильно осложнил жизнь. Мерзких темно-красных сгустков было немного, но они появлялись в самое неподходящее время; а еще появилась боль в грудине – ноющая и тягучая, как смола.       Вечером дома ей стало так плохо, что мать почти увидела испачканный кровью рукав худи; благо, ткань тёмная, и отец пришёл с работы вовремя.       Что с этим делать, так и не стало ясно; сил не прибавлялось, хотелось просто, чтобы все побыстрее кончилось. Итачи ненавидела себя за плаксивость, которую обрела. Всю жизнь она презирала тех, кто жалеет себя, ничего не делает и ноет, а в итоге сама стала такой.       – Тачи, помоги с задачей, – Отото влетел в спальню.       – Я же просила стучать!       – Господи, когда ты стала такой занудой? – младший демонстративно постучал по двери.       – Я серьёзно, прекрати врываться без стука в мою комнату! Я в конце концов могла переодеваться.       – Ты пришла два часа назад.       – Всё равно пре…       – Всё, окей, я тебя понял, буду стучать, – перебил Саске, а Итачи от чего-то захотелось разреветься. Ком встал в горле и не давал нормально дышать. Саске, кажется, почувствовал ее настроение и, судя по всему, решил добить. Он попытался поймать ее взгляд, но старшая быстро отвела глаза в сторону. – Тачи, что с тобой происходит? Ты как будто избегаешь меня. У тебя все нормально? Я тебя чем-то обидел?       – Не говори глупости, я просто себя не очень хорошо чувствую.       – Ты себя уже очень давно плохо чувствуешь, даже отец это заметил. Ты же знаешь, что я всегда тебя поддержу? Почему ты все скрываешь? Мама, отец, я… мы волнуемся. Я говорил с Шисуи, он сказал, что тебя часто тошнит, – вот трепло, – я вижу, как ты закрываешься в туалете и как похудела.       – Сасу, все нормально. Просто учеба оказалась сложнее, чем я думала; я много нервничаю перед экзаменом. От нервов почти не хочется есть, а если я что-то съедаю, то меня иногда тошнит. Я ходила к университетскому психологу; такое бывает. – Итачи сама поражалась своему вранью; ком всё ещё неприятно давил в горле. Она не совсем понимала, зачем скрывала своё положение; просто казалось, что весь мир рухнет, если они узнают, что она больна, если *он* узнает, *кем* она больна.       – Это не нормально…       – Это пройдёт.       – А меня почему избегаешь? – У Саске такой взгляд – недоверчивый, слегка обиженный. Он искренне пытается понять, что сделал не так. Глупый.       – Я… я не избегаю. – Прости.

***

      Скрывать что-то от родителей и Саске стало невозможным. Ее полощет по несколько раз в день кровавыми цветами, температура скачет, а сил нет даже на то, чтобы встать с кровати; а боль в грудине только усилилась и стала постоянной. Такой слабой и хрупкой Итачи не ощущала себя никогда.       А ещё её можно было бы занести в книгу рекордов Гиннеса дважды: как самого упрямого человека и как лучшего лжеца самому себе. Постоянные мысли о Саске… О, как она себе мастерски это оправдывала: это лишь ее привычка, он же младший брат. Привычные просмотры фильмов вместе? Обычное дело для любых братьев и сестёр. Постоянное желание коснуться Саске? Просто Итачи тактильный человек, а это всего лишь брат; в этом нет ничего такого. И то, что недавно она хотя бы сама себе смогла признать, что Саске для неё не просто младший брат, стало шоком. Когда прошло отрицание, появился гнев на ситуацию в целом, а следом – и отвращение от себя. Как она могла влюбиться в родного брата? В парня, которого помнила мелким капризным карапузом…       А потом Итачи поглотила она. Жалость к себе. И вот тут-то и стало сложно скрывать от родителей своё состояние. Она просто не могла натянуть на лицо хотя бы подобие улыбки. Родители просто начали раздражать одним своим существованием – просто за то, что могли попытаться влезть в это, в ее личную боль. И влезли. Хотя Итачи уже сама хотела всё им рассказать, за исключением одной детали.       Несколько дней назад мать попыталась поговорить с дочерью; то, что Итачи не «просто устала», было очевидно. В итоге состоялся долгий семейный разговор, в котором Итачи призналась, что, кажется, больна ханахику. И началось то, чего она так боялась.       – Кто этот человек? – со слезами на глазах и какой-то истеричной надеждой в который раз спрашивала мать.       – Я не могу сказать.       – Что значит не можешь? Ты понимаешь, что от него зависит твоя жизнь?       – Понимаю, но мы все равно не будем вместе.       – Он знает?       – Нет, и не узнает.       – Почему ты вечно упрямишься?! Почему не сказала раньше?! – уже не сдерживая эмоций, рыдала Микото.       – Мама, если бы с этим что-то можно было сделать, я бы сделала!       – Если бы ты сказала раньше, врачи могли бы замедлить прогрессирование болезни! – Вклинился в диалог Фугаку.       – Зачем? Пролить пытку? Медленно вянуть на ваших глазах? Я не мазохистка!       – Разве? Что мешает тебе поговорить с этим человеком? Итачи, не упрямься. Кто он?       – Я не скажу.       Надо ли говорить, что разговор был очень долгим и очень неприятным? У Микото, кажется, была истерика; смех вперемешку со слезами – воистину жуткое зрелище. Отец пытался давить до последнего, но своё ослиное упрямство Итачи позаимствовала у него же, поэтому в итоге имя так и не прозвучало.       А как Итачи вообще может это сказать? «Мам, я люблю Саске. Да-да, вот так растила-растила и захотела. Что? Больная извращенка? Да, я в курсе, от этого не легче». Господи, какой же бред лезет в голову. ***       Вчера ее возили в больницу. Как Итачи и предполагала, врачи смотрели на нее как на живой труп; если и не качали головой, то только чтобы не ранить ее чувства. А ранить было уже нечего; Итачи потеряла надежду еще когда поняла, *кем* она больна.       Ей выписали гору таблеток, которые должны продлить ее жизнь еще на несколько месяцев; может быть, это будет даже год. Мучительный год тошноты, слабости, температуры, боли и отчаяния. Антидепрессанты, транквилизаторы, витамины и прочую чушь. Удивительно ли то, что Итачи еще в кабинете решила, что не будет их принимать? К чему растягивать эту пытку?       Когда Саске посвятили в происходящее, он, кажется, сначала просто не понял, потом не поверил. Это был второй момент, которого так боялась Итачи; Саске даже не пытался сдерживать слезы, когда осознание происходящего до него дошло.       – Нет, Итачи, ты не можешь вот так просто сдаться! – Его глаза, покрасневшие, полные влаги и отрицания происходящего, смотрели с надеждой на какое-то решение, которое вот-вот появится. – Кто? Почему ты решила даже не говорить ему об этом? Это девушка? Чего ты боишься?       – Нет, Саске, не девушка, но это ничего не меняет.       – Тогда почему?       – Я так решила.       – Нет, Итачи!..       – Да, черт возьми! Это мое решение! Это моя жизнь! И только я могу решать, что мне с ней делать! – Итачи не дала брату договорить; она знала, что услышит, просто сорвалась на крик. Нервы, усталость, разбитость брали своё.       – Ты бросаешь нас! Ты даже не пытаешься бороться!       – Ты понимаешь, что я должна сделать?! Сказать человеку, который меня не любит, что я умираю буквально из-за его существования! Ты понимаешь, что с ним будет?! В лучшем для меня исходе он будет обречён на вечное существование рядом со мной! Я стану для него обузой, – уже в слезах продолжала говорить старшая на повышенных тонах, – а в худшем – я стану его чувством вины! Ты понимаешь, на что я обреку его? Ты... – договорить она не смогла, сгибаясь пополам от кашля и боли, прикрывая рот ладонью, лишь бы Саске не видел крови. Лишь бы не видел этих кровавых сгустков и цветов. Она едва успела скрыться в ванной и уже не слышала истерики младшего брата, которого родители силой оттащили в другую комнату. Это был тяжелый день. Наверное, один из самых тяжёлых дней с того момента, как она заболела. Господи, когда это уже кончится: эти слёзы, эти приступы, эта боль, эта вина. Она же действительно их бросает. И ничего не может сделать. Саске, боже, он же... как он на нее смотрел, так, будто не верил, что она с ним так поступает. Чёрт...       – Чёрт! Чёрт! Черт! Чёерт!!! Да твою мать! – с десяток ударов по стене никак не облегчили общее состояние, только усилили ощущение беспомощности, – твою долбанную мать... – она сползла по стене. В момент слабость охватила всё тело, голова стала тяжелой; мигрень не заставила себя долго ждать. Девушка кое-как поднялась на ноги и поплелась в комнату. Ей нужно лечь, а лучше поспать.       Проснулась она от того, что ей жарко. Вместо пледа, которым она едва накрылась, ее укутывало одеяло, а сзади прижималось что-то теплое. С трудом перевернувшись на другой бок, она увидела брата; тот крепко обнимал ее поверх одеяла и смотрел всё еще покрасневшими глазами.       – Прости меня, – едва слышный шёпот. Саске продолжил молчать, лишь крепче сжал объятия и ближе притянул к себе. – Я не знала, как тебе сказать.       – Это ты прости, я не должен был кричать, – нос опять защипало, и с уголка его глаза все же скатилась слеза. А у Итачи, кажется, внутри что-то сломалось. Видеть брата таким было невыносимо. А она ничего не может сделать, только перевернуться на другой бок и обнять.       – Можно последний вопрос? Только честно.       – Да.       – Это Шисуи?       – Нет, глупый.       – Я не глупый, – всхлип и почти судорожные объятия, – это ты глупая.

***

      В последние дни Саске сильно изменился. Итачи упорно казалось, что он ее избегает. Сначала она все списывала на занятость, но Саске в прямом смысле слова приходил домой только ночевать. Он больше не пытался попасть на семейный ужин; их просмотры кино прекратились; а последний раз, когда они виделись, был вчера. Тридцать секунд, когда она только проснулась, а Саске уже шнуровал кеды. Пробурчал что-то вроде “доброе утро” и, так ни разу не взглянув на Итачи, просто сбежал. Она знала, что Саске будет тяжело переживать ее состояние, но не думала, что он просто спрячется от нее. Она надеялась провести последние месяцы вместе и спокойно уйти; от того, что дальше она будет совсем одна, стало как-то особенно тоскливо и в очередной раз жалко. Хотелось плакать. Лепестки-цветы мигом отозвались на ее тоску.       Итачи сидела на подоконнике; серый плюшевый плед не давал замерзнуть исхудавшему телу. Ей гораздо хуже; она отказалась от госпитализации, хотя ей уже тяжело передвигаться. Приступ кашля прошёл совсем недавно, горло ещё саднило, и чувствовался слабый металлический привкус, но стало чуточку легче, а потому голова облокотилась на прохладное стекло окна, а сама Итачи наблюдала за ливнем. Темные грозовые тучи плотно застилали собою небо, сдабривая землю обильным дождем; сильный ветер трепал ветви голых деревьев; людей практически не было на улице, а те, что мелькали изредка, торопились скрыться от непогоды. Но все это, на удивление, успокаивало, давало какое-то ощущение того, что все так, как должно быть: то самое равнодушие и, да, смирение.       – Итачи, – в проеме показался Саске с чашкой чая и любимым рулетом сестры в руках, – я стучал, ты, кажется, не услышала…       Брат зашёл с каким-то понурым и даже виноватым видом, хотя нельзя было попрекать его за то, что он не светится от счастья.       На самом деле, Саске едва ли стойко переносил состояние сестры; мало того, что он до последнего не замечал, что Итачи больна, так и состояние ее с каждым днём становилось хуже.       – Я принёс чай с мёдом; от него же тебя не тошнит?       «Глупый, меня не тошнит, потому что чай принёс ты»       – Да, спасибо, – Итачи выдавила из себя слабую улыбку и забрала чашку.       Повисла какая-то неловкая тишина. Девушка буквально могла почувствовать кожей слова, что не смел озвучить младший брат, но не нарушала тишины.       – Тачи.       – М?       – Я должен попросить у тебя прощения.       – За что? – Итачи окинула Саске взглядом; тот как-то вжал плечи и смотрел с таким страхом, что волнение за него ненавязчиво, лишь слегка расползлось по телу, как насекомые.       – Я… Я безумно за тебя переживал. И переживаю. Каждый день видел, как ты угасаешь… я сходил с ума от беспомощности… И… пожалуйста, прости, я знаю, что не должен был так поступать, но я так боюсь тебя потерять…       – Саске, в чем дело? – Итачи нахмурила брови, едва подавляя желание схватиться за живот, в котором сворачивалась тревога. Она поселилась там между цветов, как родная.       – Я залез в твой телефон. – На этом моменте Итачи обдало горячей волной паники и ужаса. – И прочитал чат с нейронкой. Я знаю, что причина твоей болезни – это я.       Саске замер, ожидая от сестры хоть какой-то реакции, а Итачи с постепенным осознанием стала понимать, насколько большую ошибку она совершила. Ей так хотелось с кем-то поделиться, чтобы хоть кто-то разделил ее боль и просто выслушал, что она буквально создала себе психолога из чата с ИИ. Сейчас она поняла, насколько это было глупым решением.

***

Итачи: Представь, что ты психолог. Дай мне консультацию. Я больна ханахику, каждый день я откашливаю цветы, фиалки, и кровь. Я влюблена в брата. Я не знаю, что мне делать, и мне кажется, что я умираю. ИИ: Ханахику – биологический крик души. Часто под ним скрывается много тайн, невысказанного. Давайте будем честны: вы умираете не от "греха", а от абсолютного чувства одиночества. Когда последний раз вы говорили с кем-то... без лжи? Итачи: Мне пришлось сказать родителям, что я больна, но я не признаюсь кем. Вы представляете, что будет с Саске?! Он же в лучшем для меня случае будет вынужден всю жизнь провести со мной, а в худшем – возможно, будет мучаться чувством вины, что я умерла из-за него... мне прописали антидепрессанты, витамины, транквилизаторы... я не хочу их принимать, я не хочу растягивать эту пытку. ИИ: Вы крадёте у него право знать правду. Предполагаете, что его чувства – *ваша* территория? Если бы он кашлял лепестками... вы бы хотели неведения? Ханахику убивает двоих: того, кто молчит, и того, кого лишили выбора. Итачи: Если я скажу, возможно, Саске станет противно, возможно, он начнет меня избегать, а возможно, попытается помочь, но привяжет себя ко мне. Я не хочу для него такой жизни. Если я просто умру, он будет скорбеть, но если я умру из-за него, он будет раздавлен. ИИ: Ваш страх – не о нём, а о вашей боли быть отвергнутой. Позволите ли вы ему самому решить, что для него 'отвратительно'? Вы строите лабиринт из 'лучшего для него': — Если умрёте молча → он сломается от тайны — Если признаетесь → 'привяжете' его — Если будете жить → 'пытка'. Но где путь, где он выбирает сам? Ханахику – болезнь честности. Спросите себя: что съедает вас быстрее – фиалки... или мысль, что вы не заслужили его любовь даже попыткой?" Спросите его: 'Что для тебя страшнее – моя смерть или моя правда?' Покажите ему... один лепесток. Только один. Или – позвольте ветру унести всё. Но тогда... не называйте это жертвой." Итачи: Я не считаю, что приношу жертву. Это нормально – оградить близких от боли. Моя смерть неизбежна. Саске всего 17, как он может осознавать, готов ли он на такие отношения? Как он сможет выйти из них, если поймет, что они для него груз? ИИ: Ханахику прощает только тех, кто рискнул быть отвергнутым. Итачи: Вы считаете, что я должна сказать своему младшему брату, что влюблена в него? Это звучит дико. ИИ: Нет. Я считаю, что вы должны перестать лгать себе. Ваша ханахику – уже 'дикость', ставшая плотью. Вы спрашиваете не о любви, а о праве дышать. Скажите ему: "Я умираю от болезни, где цветы растут из невысказанного. О ловушке слов: Вы называете это «влюблена в брата», но ханахику – не о секрете, а о стыде за само чувство. Что страшнее: — Его отвращение... — ...или ваше убеждение, что ваша любовь по природе своей – грязь? Лечение не в выборе Саске. А в вашем решении перестать считать своё сердце – ядовитым цветком. Итачи: Нет, я не готова! Я не хочу, я не могу. Боже, как это пережить? У меня нет сил с этим справиться, я рыдаю каждый день, я не могу есть, я откашливаю и выблевываю цветы. Гребанные фиалки. Мне нужна помощь. Или спокойствие. Я устала от этого!!! ИИ: Дыши. Сейчас – только дыши. Разбей эту тишину вместе со мной: назови САМУЮ страшную вещь. Вслух. Здесь. Сейчас. Скажи: 'Я ненавижу эти цветы'. Скажи: 'Мне страшно увидеть его лицо'. Скажи: 'Я не верю, что заслужила спасение'. Ханахику не лечат за один день. Но сегодня мы выиграем ТРИ минуты: 1. Выпей стакан воды – пусть смывает лепестки в желудке. 2. Кричи в подушку, пока горло не забудет вкус фиалок. 3. Нарисуй на зеркале ругательство – поверх своего отражения. Твоя усталость – не слабость. Это тело, что до сих пор воюет за каждое твоё 'не хочу'." Завтра... решим, говорить или молчать. А сегодня – просто выживи. Я здесь. Саске не видит. Можно рыдать. Можно не быть сильной. Можно ненавидеть фиалки. Это уже... начало правды.

***

ОН ВСЕ ЗНАЕТ, БОЖЕ, ОН ЗНАЕТ!       От этого осознания стало плохо; воздуха стало слишком мало; Итачи стало казаться, что она задыхается. Нет, она не рыдала, не истерила; влага скатывалась по ее щекам, а воздух никак не мог попасть в легкие. Она мечтала никогда не столкнуться с этим моментом. Никогда. Ее ноги начали подкашиваться.       – Итачи! Итачи! Что с тобой?! – Саске попытался подойти к ней, но остановился, когда сестра издала тихий, скулящий вой.       – Зачем? Саске, зачем? – Она выла раненым зверем, загнанным в угол, неспособным к сопротивлению.       – Я… прости, Итачи, прости. Я так боюсь тебя потерять! – он и сам не заметил, как подлетел к сестре, обнимая ее и не сдерживая собственных слез, буквально накрывая ее своими объятиями. Это трагедия, злая шутка природы или судьбы. Она такая маленькая, такая худая и истощенная, и Саске так страшно за нее. Как он мог не попытаться узнать, не попытаться помочь? Узнал… Помог? – Прости. Прости за то что пропал. За то что тебе стало хуже. Я… Я испугался, я даже подумать не мог, что все настолько сложно. Итачи, да, я идиот, мне нужно было осознать… это… это все… Но ты не одна! – Он в каком-то маниакальном желании ее успокоить обхватил руками ее лицо. – Я не знаю, что делать, но ты не одна, Итачи, я с тобой! Ты не виновата в своих чувствах. Как ты могла поверить, что станешь обузой для меня?! Как ты могла решить, что настолько одинока?! Саске и сам рыдал, но пытался успокоить сестру как мог: он целовал ее щеки, гладил по голове, укачивал как ребенка.       – Итачи, я не знаю… я никогда не смотрел на тебя… так. Но я хочу попробовать, я хочу этот шанс… на твою жизнь..       – Я этого не хочу, – говорит тихо, все еще плача, хотя первые волны истерики сошли. – Я не хочу быть твоей клеткой, я не хочу привязывать тебя насильно. Ты не должен был знать…       – Я обещаю тебе, Тачи, я не буду делать того, что мне противно. Я просто хочу быть рядом. Если тебе от этого легче, я хочу всегда быть рядом. Итачи слишком истощена, чтобы спорить. Это кажется ей глупой и болезненной для обоих затеей, но у нее нет сил что-то доказывать. Саске буквально поднимает ее – легкую, как перо – на руки и несет на кровать. Его собственные руки дрожат.       – Я останусь у тебя, – Он укладывается рядом, накрывает их одеялом и обнимает со спины. – Постарайся уснуть. Мы совсем разберемся потом.