Фантастический вальс

— Два шага и поворот, — Воронцова выдохнула, закатила глаза и махнула рукой: почему-то элементарные танцевальные движения взрослым лбам не давались. — Считайте вслух, если в голове не получается, если ритма не слышите! Она развернулась на каблуках, надеясь хотя бы на этот раз увидеть что-то, похожее на танцевальный разворот, но все её студенты (отобранные, между прочим, отличники все!) двигались хуже засушенных медуз. Будь у Воронцовой менее крепкие нервы и не имей она в запасе столько лет жизни, можно было бы даже расплакаться. Но Ольге Анваровне только хотелось свернуть кому-нибудь из студентов шею. Исключительно в образовательных целях. — Стоп, — она снова махнула рукой и остановила пары, которые и без неё, и с ней неловко переминались с ноги на ногу, — Никита! Ты ведь пластичный, неплохо двигаешься. Что случилось? Вальс никогда не танцевал? Или впервые девушку так близко возле себя увидел? Никита потупил взгляд, и с задних рядов раздался еле-еле слышный сдавленный смешок. Серёга Барановский пытался не заржать, глядя на пунцовое лицо одногруппника. Его, конечно, на сцену не звали — куда там, «Барановский» и «учёба с отличием» были вещами несовместимыми. А чтобы избежать проблем с зачётами, Серёга совместил приятное с полезным: скатывал семинарское по методике психологии, пока Никитос дёргался на сцене беременной креветкой. Воронцовой обычно было плевать, что происходит в зале, если ей это не мешает, Серёга таким добродушием старался не злоупотреблять и вёл себя почти прилично. Ну, если словом «прилично» можно назвать лежание на двух креслах и переписывание кривым почерком на коленях задания. Но сейчас сдерживаться было трудно: Ольга Анваровна, несмотря на то, что была женщиной строгой, саркастичной и порой удивительно прямолинейной, иногда выдавала такие выражения, что Серёга некоторые даже записал себе, чтобы использовать. Вот и сейчас, хотя фраза и не была особо хитроумной, но попала точно в цель: у Никитоса были грандиозные проблемы с девушками. Во всех смыслах и отношениях, и его неловкие топтания возле невольной партнёрши не вызывали ничего, кроме смеха и жалости. — Сергей! — раздалось на весь зал, и Серёга мгновенно подобрался: вот сейчас либо начнёт на нём срываться, либо выгонит. — Если вы закончили свою криптографическую деятельность, подойдите-ка на минутку. Воронцова не терпела фамильярности и панибратства, но своих актёришек муштровала похлеще старшины в армии. И, конечно, их всех называла по именам или куда чаще пофамильно, но на «ты». Серёга до сих пор удостаивался чести именоваться по имени, но на «вы». И почему так, не понимал никто. И потому Серёга внутренне напрягся, выполз из своих кресел и подошёл, заведомо ожидая подляны. От него-то что надо? — На сцену, Сергей, на сцену, — Воронцова бегло его осмотрела с ног до головы и, недовольно фыркнув, покачала головой. — Узкие джинсы ходить не мешают? А то у вашего товарища с этим явно проблемы. — Постоять смогу, — огрызаться было не с руки, Серёга чувствовал: Ольга Анваровна на взводе и под горячую руку просто так попадать не хотелось, — или что-то ещё надо? — Двигаться надо, Сергей, — Воронцова поднялась на сцену сама, взяла Сергея за предплечье — крепко, властно, бескомпромиссно, — вывела на середину и развернула к себе лицом, задумчиво и медленно ещё раз осмотрела. — Шаг вперёд с левой ноги. Абсолютно растерянный, Сергей подчинился скорее неосознанно, непонимающе шагнул к Ольге Анваровне, пытаясь понять, что происходит. — А остальные чего застыли? — от резкого оклика Сергей вздрогнул и обернулся, — Мальчики, повторяем. Если иначе до вас не доходит, придётся на живом манекене показать. За спиной хохотнули — Серёга напрягся, выпрямил спину и ощутимо сжал челюсти, за что заслужил ещё один смешок — но совсем близко. — Что, хотите сказать, вы ещё и танцевать умеете ко всем своим талантам? Школьный выпускной пошёл на пользу? — Воронцова была близко, даже слишком, и улыбка в голосе заметна, искренняя, по глазам видно. — Шаг в сторону правой! Она сама тоже двигалась, зеркально, очевидно опытно, со знанием дела, под непонятный ещё всем тут счёт и с такой грациозностью, какую от неё можно было ожидать, но никто об этом и не думал. И ещё каблуки — Серёга помнил, что Ольга Анваровна принципиально не носила обувь с плоской подошвой, и даже так умудрялась двигаться гораздо плавнее Серёги с его кедами. — Я его прогулял, — врать Воронцовой было также бесполезно, как сейчас пытаться хорохориться: за те пару месяцев, что Никитос пытался освоить актёрское искусство на сцене студенческого театра, Серёга запомнил, что у Ольги Анваровны какое-то звериное чутьё на студенческую ложь. Поэтому проще и полезнее было признаться. Ну или сказать полуправду. Нахрена ей знать, что Серёга не просто прогулял, и даже не пробухал, а впервые в жизни курнул травки именно вместо выпускного? Кеда неудачно шкрябнула о пол сцены и край замшевой туфли Воронцовой, Серёга едва удержал равновесие, но прямо на ногу всё-таки не наступил. Матернулся он гораздо раньше, чем вспомнил, где и с кем находится, и оскалился в защитной реакции: сами вытащили, вот и получайте. Но вместо осуждения, притворного хлопания глазами и лекции в стиле «как вам не стыдно так выражаться!» Ольга Анваровна лишь крепче сжала руки у него на предплечьях, направляя и удерживая. Нельзя сказать, что первый блин у Серёги вышел совсем уж комом (по крайней мере он у него получился гораздо лучше, чем у того же Никитоса после полутора часов репетиций), но с какого чёрта Воронцова решила, что Серёга будет рад повторять этот эксгибиционистский акт унижения раз за разом? Потому что на следующей же репетиции она снова подняла его к себе! Возражения у Серёги сдохли даже раньше, чем он дошёл до сцены. Вместе с какими-то либо притязаниями на личное время, собственное тело и основательно потоптанную Воронцовой гордость. На следующий раз Серёга не просто поднялся на сцену даже без напоминания, но и снял кеды. Во-первых, они были мокрые от первого грязного снега. Во-вторых, так оказалось немного удобнее, особенно если он всё ещё случайно наступал Ольге Анваровне на туфли. Воронцова подход оценила, судя по улыбке. А потом она включила музыку и заставила их репетировать под счёт. — Сергей, вы же артист, музыкант, а не привокзальный баянист с дырявой гармонью. Чувство ритма в вас должно быть развито на высшем уровне. — Ничего у меня никому не должно, — вся его натура бунтовала от осознания, что какой-то вшивый вальс мешает ему жить. Вальс и Воронцова в качестве партнёрши, если быть точнее. Серёге казалось, что его испытывают на прочность физически и морально. Издеваются и делают ставки, когда он сорвётся, пошлёт всех нахуй и хлопнет дверью зала, чтобы больше никогда там не появиться. Но пока что он терпел, движения вбивались в голову, становились автоматическими и даже где-то плавными. И это бесило Серёгу ещё больше. Он даже и близко не собирался идти на этот «Смоленский «Венский бал», да и не звал бы его никто. Там ведь были отличники учёбы, лучшие из лучших, даже преподы — и тех отбирали не хуже студентов. А репетировать Серёге приходилось так, будто он вместе с Ольгой Анваровой должен был бал открывать. Е-бал Серёга этот бал и всех с ним связанных! *** Серёга задумался о том, что происходит, когда достал из шкафа свой выпускной костюм (то, что на выпускном он не пригодился — другой вопрос). Костюм, кстати, был ничего такой, удобный даже. Особо Серёге нравились небольшие шипы вместо пуговиц на рукавах. Не каждый заметит, но можно демонстрировать всем, как ты наебал систему. Но Серёга искренне верил, что костюм висит в шкафу только чтобы пугать моль и собирать пыль, а не чтобы Серёга в нём пёрся на этот сраный бал. А он попрётся. Зря он, что ли, вдрачивал вальс и учёбу эти полтора месяца? Никитос, пропащий, так и не научился нормально танцевать, и на голубом глазу заявиться к замдекану по воспитательной работе вдвоём с клятвенным обещанием, что Серёга не выкинет никакой херни на балу, им обоим было на руку. И никого об этом не уведомить. Им повезло, что пары официально никто не закреплял — «организаторы» позволили включить в мероприятие гораздо больше вольностей, чем на настоящем званом балу, и поэтому появление там Серёги стало сюрпризом для всех. Он намеренно нагибал систему раз за разом: вместо белой рубашки — чёрная, вместо фрака — костюм-тройка, вместо туфель — строгие ботинки. Но, если признаться самому себе, всё это Серёга задумал только по одной причине. Ольга Анваровна Воронцова, несмотря на то, что непривычно скромно для неё стояла не в центре зала, а ближе к одному из углов, всё равно затмевала собой если не всех, то большую часть участниц. И дело было даже не столько в цвете платья — насыщенно-бордовом, и не в его… фасоне? Не то, чтобы Серёга сильно в этом разбирался, но платье определённо было особенным. Не таким, как все другие. Как будто оно было создано исключительно под Воронцову и никакой другой не подошло бы в принципе. При всём этом оно не было вызывающим, как у некоторых студенток (будь Серёга помладше и поветреней, это закончилось бы плохо), не было пафосным и не было при этом монашеским. Подчёркивало всё то, что надо было. Её едва обнажённые плечи и треугольный вырез на спине Серёга воспринял почти как личное оскорбление. И при этом вряд ли Серёга смотрелся лучше, чем хоть кто-то из мужчин тут, но это и не было его самоцелью. Мягкая подошва ботинок замаскировала его шаги, и к Воронцовой он подошёл почти незамеченным. Почти — потому что предательски звякнули бокалы с шампанским в руке, и Ольга Анваровна обернулась ровно в момент, когда Серёга хотел к ней обратиться. Серёга следил за её взглядом: долгим, оценивающим, сканирующим его с ног до головы. И уж она-то явно заметит шипы. И ботинки. — Сергей, — он давно не слышал от Воронцовой такого тона и едва заметно вздрогнул, — а вам идёт, хотя это совершенно неправильно. — И мягко взяла из его рук бокал. Так, что Серёга этого даже не почувствовал. — Для храбрости? — Да я уже, — и, нет, Серёга пока что был трезв, но чувствовал, что это ненадолго. — Разрешите? — Что именно? — Воронцова полностью развернулась, позволяя рассмотреть себя и своё платье так же внимательно, как она только что. — Шампанское, закурить или уделить вам внимание? Взгляд Серёги задержался на крупном бордовом гладком камне, который так запретно и как специально лёг в яремную ямку. Украшение, которое наверняка стоило больше, чем весь Серёга вместе взятый. — Пригласить вас на танец, — Серёга не знал, каких усилий ему стоило произнести это вслух, не начать язвить и не спошлить случайно, но не смотреть Ольге Анваровне в глаза и говорить было чуть проще. Он реально не ожидал ответа. Но Воронцова улыбнулась, отставила свой бокал на стол, забрала у Серёги его и отпила, как будто помечая. — Разрешаю, — она прислушалась, отмечая, что у них есть ещё немного времени, и хмыкнула. — Хотя я не знаю, зачем вам это. И что Воронцова имела в виду под «это» — приглашение или приход на бал вообще — Серёга не понял, но решил отвечать как можно более обобщённо. — Зря учился, что ли? Должна же от этого быть какая-то польза? — Польза? — Ольга Анваровна подняла взгляд, посерьёзнев. — Вы ищете пользу в искусстве? Вы, музыкант? Сергей, я думала о вас лучше. — А было куда? — Серёга поморщился от этого учительского тона. — Я пишу новую музыку. А танец — он сколько лет уже танец? И не поменялся. — Классика не должна меняться. — Тогда она обречена сдохнуть. Воронцова вздохнула, но не отошла, лишь мягко уложила ладонь ему на плечо, намекая, что им стоит отойти из угла в сторону танцевального зала: — Бетхновен и Моцарт уже давно, как вы выражаетесь, «сдохли», а их произведения изучают в школах. — Давайте только без школ, я музыкалку до сих пор ненавижу, — внутренне Серёга содрогнулся, вспоминая уроки по сольфеджио, первые попытки заставить его играть на пианино и небольшую (первую в его жизни!) революцию против родительских решений. Не самое лучшее время в его жизни. И чтобы занять себя чем-то более приятным, он сделал шаг ближе и осторожно устроил ладонь на спине Воронцовой, ощущая под пальцами гладкую ткань. И совсем чуть-чуть кожу… — Ладонь можно и ниже спустить, — Воронцовой явно было не впервой наблюдать мужскую реакцию на себя, но выключить учителя в ситуации, когда твой партнёр — твой же ученик, видимо, не смогла. — Я, Сергей, не кусаюсь… По крайней мере сейчас, потому что уже поздно спасать мою и вашу репутацию. На репетициях вы были куда уверенней. — На репетициях вы так не выглядели, — Серёга закатил глаза на миг, и тут же переключился, заслышав знакомые ноты. Шутки шутками, а станцевать вальс Серёга, наверно мог теперь с закрытыми глазами, в тишине и в любой одежде — настолько Ольга Анваровна до автоматизма довела движения и внутренний ритм. Но только если она сама будет у него в партнёрах. Несмотря на непривычный вид, на совершенно новые тактильные ощущения, он слишком привык к её манере держаться. Серёга вроде бы оставался ведущим, но в мелочах, в наклоне, в повороте всё ещё следовал за Воронцовой, не держал, а позволял держаться за себя. Замереть посреди танцевального зала, оказавшись в считанных сантиметрах друг от друга — определённо не то, как Серёга рассчитывал закончить вечер. Чужие взгляды кололи спину (в районе печени особенно — деканский!), но отпускать Воронцову, смотрящую на него без насмешки, искренне, как будто даже довольно, было почему-то приятно. Её ладонь мягко соскользнула с плеча на предплечье, и с Серёги будто наваждение спало, он выпрямился и хрипло (всё-таки не самый простой танец, ему надо чуть отдышаться!) попросил шёпотом: — Выйдем?.. *** Сбежать из зала было просто, но балкончик оккупировали любители покурить. Серёга едва заметно поморщился от сильного запаха, и, заметив это, Воронцова потянула его куда-то вглубь здания: кажется, Серёга тут никогда раньше не был, а вот Ольга Анваровна уверенно вела его по полутёмным коридорам. Всё танцевально-фуршетное действие происходило в двух просторных залах, а вот иные помещения почему-то решили не только не освещать, но и не обогревать. Правда, после танца Серёге казалось, что его кровь натурально кипит, холода он сейчас не чувствовал. Очередной поворот завёл их в тупик: дверь на балкон оказалась заперта, и когда Воронцова резко развернулась на каблуках (не впервой за вечер), чтобы подыскать им другое место для переговорить, то Серёга с её пути не сдвинулся. От ощутимого толчка он чуть покачнулся и опёрся одной рукой о стену. Воронцова сложила руки на груди, с толикой удивления посмотрела на Серёгу и сдвинулась назад, к балконной двери. — Поговорить хотели, значит? Серёга едва смог сглотнуть — в горле пересохло так, как не бывало с бурной попойки после концертов. И вообще Ольга Анваровна была права: ему нужно было, жизненно необходимо было с ней переговорить, объясниться, потому что всё получилось как-то тупо, нелепо и максимально по-идиотски, но Серёга столкнулся с Воронцовой взглядом, на миг его опустил, собрался с мыслями и выдал то, что тщательно душил в себе последние полтора месяца: — У вас глаза такие… красивые… Он заметил промелькнувшее у Воронцовой недоверие и скепсис. Дрогнувшую бровь. Быстрое смаргивание — как будто прогоняла наваждение. Почувствовал ладонь, которая коснулась груди с лёгким толчком: слишком близко, нужна дистанция. Извиняться за это Серёга и не думал. Серёга в принципе не думал, а уж извиняться тем более. Ни за свой вид, ни за приглашение на вальс, ни за нарушение личного пространства. И вообще, он панк и ему похуй. Ну, или почти. За что ему и вправду надо было извиниться, так это за то, что не спросил разрешения. Поэтому поцелуй вышел торопливым, неловким, слегка таранным и с подспудным ожиданием удара по щеке. Серёгу не ударили. Серёге даже ответили. И это было фантастичней, чем только что пережитый вальс.