Последняя нить

Он любил дни и ненавидел темные ночи. День давал ему хоть какой-то шанс позабыть, хотя бы на время, то, что было сотворено им. То зло, что он вершил когда-то. Он посвящал почти всё время тому, чтобы позабыть, забить поток воспоминаний, терзающий, мучащий его. Бен Джойс. Том Айртон. Кто он? «Том, сынок, помоги мне принести воды» – голос матери из невообразимого далека удерживал его. Том Айртон. Детство, юность. Плеск воды, смех Джеки, трубный глас заводского гудка, доносившийся из-за небольшой рощи. Мать уходила на работу засветло. Потом вместе с ней стал уходить Джеки. А однажды мать вернулась одна, с посерелым, мгновенно постаревшим на много лет лицом. В ту ночь он ворочался без сна, утопая в слезах. У него больше не было брата. Джеки затянуло в дробильную машину. Хозяин завода прислал одного из своих заместителей и тот бросил убитой горем матери три гинеи – цену жизни Джеки. Эти три гинеи было всё, что осталось ему, когда утром он обнаружил, что мать не дышит. От горя разорвалось её бедное сердце… Ночи приносили боль. Отчаянную душевную боль, припорошенную мыслью о том, что он всё же отомстил. Осколки памяти возвращали боль в разрезанных стеклом ладонях, тушу владельца завода, мистера Холингсворта, лежащую в луже черной крови. Железистый запах, который вовек ему не вымыть из сознания. В то же утро он пробрался в порт и нанялся на судно, перевозившее пряности. Он был крепким мальчонкой, плечистым и привыкшим отвечать ударом на удар. Это очень пригодилось ему, когда несколько матросов с «Быстрого» решили позабавиться с симпатичным юнгой. Но он также знал, что все познания не помогли бы ему, если бы не молоденький мичман по имени Гарри Грант, спустившийся посмотреть, что за шум. На следующий день двоих зачинщиков примерно наказали, а Тома по просьбе мистера Гранта капитан отправил в лазарет, а позже назначил личным слугой его спасителя. Ночи приносили боль почти физическую, когда он, не в силах выносить отчаянной тоски, вжимался лицом в одеяло, оставшееся от прежнего хозяина. За все проведенные здесь годы он ни разу не стирал его, чтобы не смыть следов, отпечатков, дыхания того, кто был ему дороже всего на свете. И всегда он возвращался, как бы ни устал, в домик, где провел долгие годы заключения Гарри Грант. – Прости, – шептал он, не имея сил и не желая сдерживать слезы. – Прости меня. День приносил облегчение. Было легче, когда чем-то были заняты руки, мысли, когда он выслеживал зверье, охотился, или высматривал фрукты. Понемногу он научился неслышно подкрадываться к оленям или большим птицам, похожим на фазанов, он не знал названия ни тех, ни других. Но их мясо было очень вкусным. Иногда он рыбачил, но когда крабы перерезали с таким трудом сплетенную сеть, он забросил рыбную ловлю. Он не знал, сколько прошло времени, сбился со счета. Он выходил каждый день на высокую скалу, что вздымала над джунглями свой серый рог, и всматривался в морские просторы в надежде обнаружить парус. Понемногу надежда его угасала. И, возвращаясь в хижину, он снова выл от отчаяния, уткнувшись мокрым от слез лицом в потемневшее одеяло. Время не лечило его, лишь делало больнее. Он помнил, как рвалось на части сердце, когда впервые Гарри Грант привел его погостить в свой дом. Супруга капитана, приятная хрупкая леди с огненно-рыжей гривой, была добра и с теплотой приняла друга своего мужа. А ему хотелось стиснуть её тонкое горло, и он с ужасом ловил себя на мысли, что ненавидит её, и ненавидит маленькую девчушку и ещё более крохотного мальчонку, которого принесла показать отцу кормилица. Он не мог понять, откуда эта ненависть. Он пытался понять себя, но до смерти боялся приходивших в голову мыслей. Ему казалось, признав больше, чем привязанность к Гарри Гранту, он погубит свою душу. И всё чаще он протестовал, сопротивлялся любым попыткам Гранта навязать своё решение. Он сопротивлялся даже не приказам, а тому, что терзало его, тому, что внутри него желало покориться и быть всегда рядом с Гарри Грантом. Он призвал ярость и злость на помощь… и проиграл. Жаркая душная Австралия. Каторжники. Бесстрашные, наглые вылазки. Он смеялся в лицо судьбе, призывая смерть, но смерть обходила его стороной. Он желал позабыть, но проклятое Провидение послало на его путь тех, кого он старался вытравить из памяти каленым железом. Он узнал мальчишку, мудрено было не узнать эти голубые глаза, эту улыбку, так схожую с улыбкой его отца. В сердце словно вонзили раскаленный шип. Он сам не понимал, как сумел сдержаться. Всё смешалось, превратившись в кошмарный сон. Айртон и Бен Джойс боролись в его душе. И опять Бен Джойс победил… Но судьбе было угодно снова сломать его. Он понял это, когда его вывели из каюты, где он был заключен, и поставили перед человеком, при виде которого у несчастного помутилось в голове. – Это я, Айртон… И словно не было тех проклятых лет, что отделяли его от мальчишки, хлюпающего расквашенным носом. Он смотрел в синие глаза, собираясь с силами, душа слёзы и дикую боль, запирая их внутри. Потом будет время выпустить их на волю. – Это вы, капитан. Ну что же, я очень рад видеть вас в добром здоровье. – По-видимому, Айртон, я сделал ошибку, высадив вас на обитаемую землю. – По-видимому, капитан. – Вы сейчас останетесь вместо меня на этом пустынном островке. Надеюсь, что вы раскаетесь во всем том зле, которое причинили людям. – Все может быть, – спокойно ответил он. Но только Бог и дьявол ведали, что творилось в тот миг в его душе… …В тот вечер поднялся шквал. Чудовищные порывы ветра терзали хижину, как злой пёс терзает пойманную крысу. Чудовищного размера волны затопили берег и подобрались так близко, что ему пришлось покинуть зыбкое убежище. Он укрылся в одной из пещер в скале, едва сумев взобраться на неё. Когда утром, замерзший, измученный, он спустился вниз и вернулся на берег, то обнаружил, что от хижины ничего не осталось. Ни соломинки, ни лоскутка. Но самое страшное– исчезло одеяло, на котором он спал, всё то, что оставалось у него от Гарри Гранта. Обезумев, он бегал по берегу и опушке леса, пытаясь отыскать хоть что-то, но ветер был жесток и ничего не оставил ему. И тогда, стоя возле того места, где когда-то обитал Гарри Грант, он вдруг завыл по-волчьи, вскинув голову к холодному серому небу. А потом повернулся и потрусил в лес. Не Айртон, не Бен Джойс. Никто.