Сожжение сердца

На теле Сайтамы не осталось ни единого волоска, а сила его стала нечеловеческой. Знающие бы сказали, что это — пятая метка, но сам достигший её был не из их числа, а посвящённых в его силу не было вовсе. Всё вышло как-то само собой: в поисках силы Сайтама нещадно менял своё тело, буквально закаляясь огнём, и в итоге почти сгорел, но потом стряхнул с себя золу и пепел, сделавшись лучше и сильнее, чем был или мог бы быть. Одна беда — сделался он и более лысым, чем вообще мог себя представить, и до сих пор с неким сожалением оглаживал голову, что буквально горела огнём, пригретая лучами палящего солнца. То, что солнце палило ночами в запертых комнатах, Сайтаму ни капли не смущало. Любой знающий мог бы узнать в нём уверенными шагами движущегося к Вознесению почти что не человека, но таких на пути ему не встречалось, а из знающих мало кто верил в достижимость подобного. Поговаривают, что в Обществе благого начинания практиковали неистовое ритуальное сожжение, способное преобразовать их в нечто большее, чем люди. Впрочем, такое случалось редко — обычно члены Общества в результате преображались в горстку пепла. То, что Сайтама не имел отношения ни к обществу, ни к горстке пепла, было слишком уж удивительным. Монстры, рождённые в этом мире и в него призванные, ложились с одного удара. Это было чертовски нелепо и скучно, и Сайтаме в голову не приходило похвастаться подобным, но посещали его редкие мысли о том, что неплохо бы иметь капельку признания, а не быть выселенным за неуплату. С деньгами у него вообще не клеилось, и хватало их только на поддержание в себе жизненного огня да на высокую температуру вокруг — с некоторых пор Сайтама стал жутким мерзляком и чуть ли не стучал зубами, хоть недалеко отходя от огня. Именно таким его увидел на улицах заброшенного района Генос, что из чувства справедливости (но больше — нечеловеческого азарта) гонял очередного рукотворного монстра, стараясь того испепелить. Он окликнул тогда ещё незнакомца, но тот не повёл даже отсутствием брови, и смело шагнул в огонь. Вышел оттуда уже один — монстр пал с дырой в груди, оставленной точно не орудием Геноса. В его глазах лысый мужчина в напрочь сгоревшей одежде был героем… И, конечно же, Генос немедленно вспыхнул желанием увязаться за ним. Что касается Геноса, так от природы он был наделён пылким энтузиазмом, и природой же лишён своего пылкого человеческого сердца в результате ужасного нападения одного из рукотворных монстров. О, Генос поклялся отомстить тому, что лишило его семьи и тела… Но добрый доктор, что в качестве хобби работал с металлом, сделал ему новое тело и даже смог вдохнуть искорку жизни, что теплилась в груди раскалённым углём. Генос старательно подпитывал огонь ненавистью к тому, что лишило его всего самого дорогого, и сил его хватало на оружие в том числе. Доктор Кусено не был ни профессиональным механиком, ни ярым адептом Кузни, и тем удивительней была его работа. От человека в Геносе осталась по большей части душа. Та самая, что иногда бродила в лесу в далёких снах, пытаясь выйти на свет. Поначалу он наблюдал за тем, как Сайтама сжигает вещи с неистовой мукой на лице (очевидно он жалел об их стоимости), как он ест самую обычную еду, как он просто… Живёт. И ничего из этого не приближало Геноса к ответу на вопрос, кто этот человек и как он подобного уровня силы достиг. Конечно, сам по себе он был достаточно умён и начитан, и даже знал ту историю о благих начинаниях и пепле, но в голове это не укладывалось. А раз он не мог разобраться сам, то ему требуется учитель — тот, за кем он внимательно смотрит с почти что непочтительного расстояния. Уговорить Сайтаму оказалось нереально, а подкупить — весьма легко, так что безо всяких зазрений совести Генос обосновался в чужой слегка подкоптившейся квартирке и исправно её драил, в надежде обнаружить в гари что-то, что поможет достигнуть ему таких же высот. Разговаривал Сайтама крайне неохотно и в основном на бытовые темы, а на всё высокое и таинственное делал лицо кирпичом и качал головой, мол, он ничего об этом не знает и знать не хочет. Генос ему не верил, но очень, очень сильно его уважал. Уголёк в груди горел ярче, подпитываемый теперь неистовым интересом. Это пламя интересовало Сайтаму — неосознанно, но он придвигался ближе в поисках тепла. Героические подвиги Сайтамы восхищали Геноса до самых глубин души, а недоступный ему уровень мощи доводил чуть ли не до экзальтации. Больше масштабов силы, у которой не виднелось краёв, могло напугать лишь то, что для самого Сайтамы она не была чем-то важным или столь желанным, и свою деятельность он воспринимал как хобби, а не великое начинание. Только встреча с лысым культом, что косила под Неопалимых, заставила на его лице промелькнуть явную тень раздражения. Генос ухватился за ниточку и поведал о загадочном Бюро, что боролось и с монстрами, и с культистами, и с монстрами, которых призвали культисты для борьбы с Бюро. Несмотря на определённый ореол секретности, члены Бюро пользовались уважением и были известны простому народу как доблестные защитники. С лёгким сердцем Сайтама согласился заступить к ним на службу, не особо интересуясь мнением Бюро по этому поводу. Строго говоря, в Бюро тоже работали люди, недалеко ушедшие от тех, с кем боролись — кто-то оправдывал это необходимостью знать врага в лицо, кто-то переквалифицировался из бывших последователей с целью перевоспитания самих себя, у иных были способности от природы или доставшиеся по наследству, и не все вообще являлись людьми. Чем глубже в этот мир погружался Сайтама, тем скучнее ему становилось, хотя все инспекторы были разными и по-своему любопытными. Геносу, например, нравилось узнавать о своих конкурентах больше, и потому обычно он пытался поведать Сайтаме, кто все эти люди вокруг, какие карты есть в их рукавах, как далеко они смогли забраться и почему теперь сдёргивали с пьедестала других. Геносу и ранг присвоили выше, и работали с ним охотнее, а Сайтама тихонько грелся в тени, там, где милосердие. Лишь Геносу была очевидна эта параллель, и она его искренне восхищала. Только чтобы угомонить самопровозглашённого ученика, довольно нагло занявшего часть квартиры и оккупировавшего кухню (но он всегда пускал к огню), Сайтама придумал ему задание продвинуться по службе. С ним Генос надолго завис и потихоньку начал скатываться в механическую депрессию. Может, по его едва живому лицу и не было видно изменений, да и Сайтама не вглядывался, но уголёк в груди менял своё свечение. Он, кажется, действительно подпитывался эмоциями Геноса, и чем холоднее они становились, чем темнее и мрачнее, тем ближе к нему подступал завершающий холод Зимы. Сайтама не любил холод. Ремонтировать Геноса приходилось едва ли не чаще, чем устраивать генеральную уборку после очередных подпалин в квартире. Лишённый своего живого тела, Генос напрочь забывал, что бессмертие ему ещё не даровано, и с упорством увидевшего фонарь мотылька бился обо всех противников, иногда побеждая, иногда оставляя работу учителю, но неизменно — ломаясь. Сайтама видел его и чуть поцарапанным, и вдребезги разбитым, но никогда — потухшим. Всего раз огонёк в его груди угас настолько, что от чего-то похожего на кусок большого угля потянулась тонкая струйка дыма, поразительно напоминающая высвобождающуюся душу. Сайтама вдохнул её и выдохнул обратно, и разводил огонь до тех пор, пока тот не начал теплиться. Всё, лишь бы не холод Зимы. Всё, лишь бы эта оболочка продолжала сохранять в себе то, для чего была создана. Кусено мог совершенствовать своё творение, и всегда любовно латал его, но он не был способен наделить его истинной силой. Преображение такого рода проходила живая плоть, а её у Геноса почти не осталось. Его разум, увы, стремился к могуществу — быть может, потянись Генос просто к свету, он и достиг бы небывалых высот. Он всё спрашивал доктора — чего ему не хватает? Перечислять не было смысла, и тот лишь качал головой, что дал ему всё, что возможно — на остальное воля Геноса. Рвущаяся к силе и отмщению воля, что превращалась в мягкий огонь камина рядом с вечно мёрзнущим учителем. Быть может, Геносу не хватало пересмотра собственных приоритетов в жизни, но никто не способен вложить ему в голову то, что он не хочет слышать. Конечно, Сайтама и Генос оба видели сны — они являлись обязательным условием обретения некоторых сил и раскрытия своего потенциала. Сайтама не любил говорить о них, считая откровенно неинтересными и обыденными, но Генос всё равно задавал вопросы. Редкими наставлениями и мудростями была исписана вся тетрадь — единственная вещь в доме, кроме кактуса, которую категорически запрещено было сжигать. Генос всё ещё бродил по лесу, и даже после прочтения запрещённых книг не мог своим пытливым разумом дойти до того, что же находится дальше. Сайтама, очевидно, преодолел во снах все пределы и даже этого не заметил, и в глубине души Геносу было очень завидно — помимо силы в его учителе дремала непомерная мудрость, которой он с учеником не делился. Генос старался, правда, и почти каждое утро, что они встречали вместе, ненавязчиво спрашивал что-то о снах. Изредка Сайтама отвечал развёрнуто, но в основном на прямые вопросы — не снилась ли ему дверь, в которую шагают мертвецы, и не знает ли он, как шагнуть следом без суицидальных замашек? Сайтама тогда лишь пожал плечами, что можно просто войти, раз хочется, главное никого об этом не спрашивать и в очередь не вставать, а сразу направиться к своей цели. Воодушевлённый Генос так и сделал, как представилась возможность, и в очередной раз был сражён мудростью своего наставника — Белая Дверь любила тишину. Правда, неразговорчивый Сайтама этого на самом деле не знал и просто не чесал языком во сне, как и в жизни. Раздражающий отступник Соник, что стал нагло преследовать Сайтаму, мог бы стать неплохой диадой Грани, будь он… Посильнее, быть может. Генос смотрел на него как на помеху в получении ключа к невиданной силе и даже не вспоминал о том, что шёл когда-то по пути Львиного Кузнеца, проложенном огненной тропой сквозь бои с извечным соперником. Соник соперником не был ни для него, потому смыслом существования видел нечто иное, ни для Сайтамы, потому что равных ему быть не могло вовсе. Даже самые могущественные сущности, призванные некоторыми культистами, не шли ни в какое сравнение с его силой. Такой не смогла бы подарить даже Кузня Дней, что явно коснулась учителя огнём преображения. Но Сайтама говорил, что просто много тренировался, и ближе придвигался к ученику, огонь в котором вспыхивал от этого ярче. Генос старался изучать запретные знания, раз учительские тренировки были ему недоступны. Постепенно истина начинала открываться, и теперь Генос не предлагал средства для восстановления волос или новые спарринги — в этом попросту не было смысла. Было даже страшно подумать, через что Сайтама прошёл в своих тренировках на самом деле, чтобы такого достичь… И как далеко забрался в Мансусе. У Геноса были проблемы с вопросом от Гирби, и ответа в книгах он найти пока не смог. Памятуя о нелюбви Сайтамы к разговорам о снах, он до последнего оттягивал этот непочтительный вопрос, но терпением не отличался, а потому всё же озвучил то, что жгло ему душу. Сайтама пожал плечами, мол, он не особо вникал в то, что говорит ему отрубленная оленья голова, и, кажется, сказал ему тогда лишь: «Артист что ли?», обращаясь к самой сущности, что заревела кровавыми слезами и пропустила вперёд. Генос просто ещё не знал, что любая запертая перед Сайтамой дверь переставала быть дверью вовсе, и адепты стука залились бы завистливыми слезами при виде этого живого франжиклава — есть ключи, которые открывают двери, а есть те, что ломают их. Они становились ближе. Мёрзнущий Сайтама придвигался вплотную к механической груди и слушал мерное потрескивание в ней, а Генос шёл в своих снах так далеко, как только мог, надеясь когда-нибудь нагнать свой пример для подражания. Иногда тот прихватывал из снов сувениры, что с энтузиазмом толкал на аукционе. Торги были одним из его хобби — книги он скупал из азарта перед возможностью урвать что-то подешевле, даже если оно не было ему нужно. Генос это занятие всячески спонсировал и читал то, что учитель добывал на аукционе, а потом восторженно пересказывал прочитанное покороче, но Сайтаму хватало на пятнадцать с половиной слов, и дальше он слушал, но не слышал. На самом деле знания оседали глубоко в нём, но внутренним дайвингом тот не занимался, а потому даже не догадывался, какая мудрость в нём скрыта. Да и не собирался он об этом думать. В Бюро к Сайтаме назойливо лезла Фубуки, пытаясь завербовать его в своё подразделение, отрицая всякую связь с зимним культом несмотря на звание Адской Метели. К счастью, она в отличие от Геноса не догадалась попытаться Сайтаму банально подкупить, а потому её попытки терпели крах раз за разом. Со стороны Сайтама куда больше походил на приверженца зимних знаний, чем она, ибо он был молчалив, не двигался без лишней причины и в целом интереса к миру не выказывал. Может, Фубуки манило именно это, но вербовщик из неё получился плохой. Да и разве не запрещено в Бюро собирать свои сообщества, с которыми оно как бы борется? Впрочем, Генос ничему не удивлялся, зная о непрозрачности дел, творящихся за непроницаемыми стенами, из которых почти никто уже не выходил. Бывало, что Сайтама грел об него руки, когда Генос был занят конспектированием очередной запрещённой книги, что после они непременно сожгут (но у Геноса есть копии, любезно переданные Кусено вопреки запрету на распространение). Ему почти удалось к этому привыкнуть, и тепло разливалось по единственному живому, что оставалось в Геносе — душе. Всё в нём тянулось к Сайтаме, и порой казалось, что тот отвечал взаимностью — так, как умел. В книгах была описана любовь более разрушительная: роман Маттиаса с Имаго, что окончился после пролитой крови счастливо и в огне; вероломное предательство Канишка, что раскрыл его Лок Кахули уже у Паучьей Двери; безответные чувства Франклина Бэнкрофта к «ведьме роз» Фионне Эйршир… Геносу нравились эти истории. Он прикусывал свою искусственную губу, примеряя эти роли на них с Сайтамой, и не находил варианты возможными или желанными. Он хотел чего-то другого… Постепенно желание оформлялось в нечто более конкретное, но озвучивать его Генос ещё не решался. Эта просьба была слишком уж смелой. Паучья Дверь, как он знал, любила кровь жертв. Многие бросали ей людей случайных и близких, и как раз одна из таких историй была про Канишка. Даже в самом страшном сне Генос не мог себе представить, что убьёт кого-то ради открытия прохода, хотя Бюро занималось и более жуткими вещами. К тому же, как вообще притащить жертву в свои сны?.. Сайтама, честно говоря, не знал ни названия двери, которое было даже не одно, ни того, куда она вести должна и даже выводила его не раз, и потому непонимающе вскинул отсутствие бровей на вопрос Геноса. Его ученика, очевидно, очень беспокоило что-то запертое и просившее крови, располагающееся в доме без стен. Почесав лысую голову, Сайтама напутственно изрёк: «Но если в доме нет стен, то зачем тебе двери, чтобы в них проходить, если можно пройти просто так в их отсутствие?», и Генос неистово бросился это записывать. Так быстро, что от трения чуть не подпалил собственную тетрадь. Сайтама был гениален в своей простоте… Но секрет был и в крови убитых монстров, что иногда оставалась на руках ввиду экономии воды, просто сам обладатель тайных знаний не был в курсе. Генос узнавал всё больше, компенсируя полную незаинтересованность Сайтамы в оккультных делах. Он забросил поиски убийцы своей семьи, зарылся в книги и высовывал нос только ради работы на Бюро да домашних дел, и не будь он под постоянным присмотром Сайтамы, то последний заподозрил бы ученика в создании тайного общества, посвящённого, возможно, ему самому. Постепенно Генос учился излагать суть коротко и быстро, и смог таки в несколько заходов поведать Сайтаме про аспекты и Часы, про силы других работников Бюро, про дерзкие культы, с которыми они боролись, и о призванных монстрах, которых учитель выносил с одного удара быстрее, чем вёртких назойливых комаров. Сайтаме всё ещё не было интересно, но иногда в его тёмных глазах мелькало понимание — он часть всего этого, значимая и достаточно могущественная, и Генос соображает в этом больше, чем он сам. Тёплый, почти родной Генос, об которого так приятно греться, тогда как все остальные кричат от боли — им горячо. Последним рубежом для Геноса в изучении окрестностей Мансуса была Павлинья Дверь, что звалась также и ртом, и более важным отверстием, и по обыкновению отказывалась распахнуться. Во сне не пальнуть из своего оружия, и Генос на самом деле не помнит, в каком виде он бродит по Дому, когда наяву лежит под одеялом, охраняющим его жар. Было ли у него тело хотя бы там? Узнал бы его Сайтама в этом облике, и как выглядел он, не мелькал ли среди теней, что скользили в милосердии своими путями? Ответов, как и на многие другие вопросы, у Геноса не было. На ошибках Генос действительно учился, и не стал затягивать с обращением к великой мудрости учителя. Сайтама, у которого в голове завелось маломальское понимание мироустройства, даже с первой попытки понял, о чём идёт речь, но вразумительного ответа не дал — дверь распахнулась перед ним сама, будто бы сражённая великолепием. Сайтама немного покраснел, потому что нахваливать самого себя было неловко (этим всегда занимался Генос), но ученик лишь восторженно закивал. Конечно же высшие силы способны чувствовать нечеловеческую мощь его учителя, и не смеют запирать от него даже самые дальние пределы! Разгадка, увы, была куда проще, и Сайтама бы гневно раздул ноздри, услышь он её — Павлинья Дверь была самолюбива и обожала своё отражение, которое прекрасно было видно на лысине. С новым взглядом на вещи Сайтама наконец-то обратил внимание на коллег и с кем-то даже пообщался. Мастером боевых искусств становиться не было смысла, в детский сад нянькой он тоже не нанимался, к вечным пирам хоть и тяготел, но не с размахом Свинобога, и какую-то симпатию испытывал разве что к их ожившему мертвецу, который постоянно воскрешался сам по себе. Был ещё Кинг, самый грозный инспектор, которого боялось всё Бюро, но Сайтама-то сразу понял, что нет у него никаких особых сил, и что ему просто везёт. В том числе в играх — он зарёкся с ним играть, но каждый раз приходил сам, проигрывал, бесился, прожигал то, во что они играли, и недовольно пыхтя извинялся. Генос хотя бы мог буквально кипеть от раздражения, а Сайтама разве что краснел и пах гарью, до чёртиков пугая этим Кинга. Генос всё же смог ему сказать, что эта лысина — не то, от чего стоит мечтать избавиться («Она вас совсем не портит, учитель!»), а пятая метка. Решив не утруждать Сайтаму счётом на пальцах с использованием двух рук, Генос сразу показал один большой, мол, осталась только шестая, и вы на высоте. В какой-то момент в тёмных глазах цвета шоколада или подпалин на дереве мелькнул искренний интерес, даже искорка азарта, что, быть может, сопровождала его в годы пути к нынешней силе, и воодушевлённый Генос продолжил, убедившись, что его слушают. Вознесение не требовало ничего невозможного, разве что деньги от сердца оторвать, а влияние они без проблем достанут и раскочегарят — теперь даже у Геноса не было с этим явных проблем, хоть и успехов — тоже. Задумчиво почесав подбородок, Сайтама лишь спросил — а что, собственно, дальше? Станет ли он ещё сильнее, встретит ли достойного соперника за Трёхстворчатыми Вратами, в конце концов не превратится ли он в пресловутую горстку пепла? Ответа у Геноса не было. Только предложение попробовать, потому что терять нечего, и жгучая неозвученная просьба, от которой в груди вспыхивал яркий огонь, а потом затухал, позволяя увидеть чёрный источник. Идеальная кожа покрывалась шрамами, хотя это казалось невозможным ещё неделями ранее. Сайтама совсем не отходил от Геноса и других источников огня, и предпочитал скрываться за плащом и капюшоном от по-прежнему нелюбопытных глаз. Узнай кто-то из коллег о задуманном, как немедленно попытались бы прикончить, да только это был бы последний смелый и героический жест Бюро в истории. Они останавливали Вознесения, но то пропускали кого-то, то сами не могли уследить за собственными рядами, как сейчас. Генос нервничал, переживая за учителя — конечно, никто из инспекторов не смог бы ему навредить, но окончательно уничтожить репутацию или сломить дух — возможно. Генос как никогда раньше чувствовал необходимость окружить своего учителя заботой, и виной тому были не только сильные ожоги и глубокие шрамы, постоянный запах горелой плоти и необходимость скорее перешагнуть рубеж, но и… Генос продолжал с досадой закусывать искусственную губу. Он всё ещё не решился озвучить просьбу. Сайтама об него внаглую грелся и ничего не говорил. Он теперь пил кипяток, мог быть живым костром, но предпочитал подобие объятий своего ученика, что смотрел как-то виновато, даже затравленно, и опять что-то себе напридумывал. Чтение оккультных книг, как и путешествия по Мансусу, ещё никого до добра не доводили, и Генос исключением не был. Он узнал для себя что-то такое, что не давало ему покоя, даже более впечатляющее, чем какой-нибудь Музей Червей или слова предательства, что когда-то шепнули Львиному Кузнецу, породив этим новый двигатель мира — душевное совражество. Сайтама это всё видел, но не хотел вмешиваться. В конце концов это выбор Геноса — говорить ему что-то или навсегда сохранить тайну, ведь через врата он пройти не сможет. Сайтама даже думал отказаться от этой идеи, в конце концов мёдом ему там не намазано, но Генос так искренне старался… Даже больше, чем когда стирал с потолка очередное пятно копоти. Всё было почти готово, когда Генос наконец-то замялся, нервно заламывая свои давно не чиненные пальцы. Он вообще выглядел довольно разбитым и долго не отходил от Сайтамы к своему доктору на подновление брони и профилактику преждевременной кончины от очередной поломки. Сейчас, думая об этом, Сайтама с лёгким холодком ужаса осознавал, что его ученик уже похоронил себя заживо, и что тяга к суициду в нём не уснула, убаюканная новыми заботами, а окрепла настолько, что взяла всё на себя. Слова Геноса это лишь подтвердили — он просил взять его с собой. Мёртвого. То есть не совсем, но всё-таки… Сайтаме нужно было затушить в нём огонь и суметь поднять Геноса заново, и только после этого они могли бы воссоединиться. Конечно, если Сайтама вообще этого хотел. Он не знал и впервые взял время, чтобы подумать. В любом случае Генос не собирался без него жить, о чём неявно, между строк («Разве они есть в устной речи?» — рассеянно подумал Сайтама) объявил. Геноса уже не так интересовало отмщение, что было плюсом, но совершенно не интересовала собственная жизнь, что было минусом. К тому же, кто, если не они, будет защищать мир от того, что появляется из людских страхов и амбиций? Если Сайтама сейчас уйдёт дальше, выше, то что будет с миром и будет ли он вообще? К собственному стыду Сайтама отметил, что его не слишком волнует судьба человечества, но жизнь Геноса — да. Или смерть. Или жизнь после смерти — с ним или без. Он ненавидел принимать подобные решения и находил их слишком сложными, но настоящие герои берут на себя ответственность. Даже те, для которых это лишь оплачиваемое хобби, и те, кто сияют ярче огня в искусственных глазах. Больно не было — было страшно. Когда Генос окончательно затих, и жар его тела сменился стужей, казалось, что воскресить его точно не выйдет. Кусено присутствовал на торжественной гибели своего творения, уже не в первый раз поднимая Геноса из мёртвых с той лишь разницей, что в прошлый раз мальчишка неуверенно потоптался на пороге, а теперь самостоятельно его перешагнул. Тем не менее ритуалы дались Сайтаме удивительно хорошо — не то беспокойство за Геноса перевесило неумение разобраться в паре фраз да ингредиентов, не то помощь Кусено сказалась, а может сама душа Геноса отчаянно рвалась навстречу тому, к кому питала воистину огненные чувства, но он смог открыть глаза. Да, жизнь в нём теперь почти не теплилась, и терял он её с каждой секундой быстрее, но это был он, говоривший, смотрящий, любящий. Обратной дороги теперь не было — хрупкий сосуд не выдержит своего наполнения. Придётся забрать с собой. Доктор помогает в последнем свершении, благословляя их. «Почти как венчание» — думает Генос прежде чем сознание снова меркнет, на этот раз ослеплённое всепоглощающим пламенем. Шаги Сайтамы поднимают облако пепла. Его тело сильно и неразрушимо, и сам он теперь — как мрамор, и огонь в нём горит ярко. В его руках Генос — пожранный пламенем, но ставший его неотъемлемой частью, дополняющий как олово — бронзу. Они не узнают теперь, что такое старость, и может быть восстанут снова, или станут ещё сильнее и поднимутся выше любых пределов. Но они всегда будут вместе, и огонь будет гореть во влюблённом навеки взгляде.