небо устало держать солнце

— не уходи отсюда никогда, — сказал чайлд, мягкой улыбкой закрепив потерявшиеся в стрекоте сверчков слова. они застряли в воздухе — густом и ароматном, и от него чжун ли просто дурнел. чжун ли всю жизнь страстно желал любви. но не той, спокойной и размеренной, ведущей к покою внутри и снаружи; а к той, которая толкала только на страшные, отчаянные поступки, за которые благодаришь то ли волю судьбы, то ли собственное безрассудство. он страшно желал чувствовать хоть что-то, хоть крупицу того, что дано другим совершенно бесплатно — умение понять эмоцию. змея обвитая вокруг шеи чайлда, щетинилась при виде чжун ли, шипела и пряталась в чьих-то более опытных и теплых руках. крошки снега рваным и неловким танцем летели вниз, к мягкой, холодной земле. попадая чайлду на ресницы, на слабо блестящую кожу лица, на рыжие волосы, которые иногда казались нарисованными, они издавали последний всплеск света, и каждая эта искра заставляла чжун ли ежиться и глубоко вдыхать мерзлый воздух, жалящий покрасневший нос. он сидел в одной тонкой пижамной кофте, пропитавшейся запахом бергамотовых деревьев и тмина, мокрой от растаявших снежинок, но в ней было так странно хорошо, что казалось, будто тепла на свете больше не осталось и оно никогда не будет нужно. чайлд положил свою ладонь на чужую, и запрокинул голову на небо, впечатываясь вдохновленным и спокойным взглядом в полотно серых туч. переливающиеся перламутром ночи. они вбирали в себя каждый атом волшебного свечения льда на пруду, кожи чайлда, его искристых глаз, отражая тут же этот свет обратно, напитывая им холод ночи. за пару секунд все пространство вокруг совершенно незаметно занесло пышным слоем пронзительно белого снега, и чжун ли слабо улыбнулся, не почувствовав ни капли удивления. мир здесь был другим. и этого объяснения ему всегда хватало. — я боюсь, что никуда не успею там, — негромко, чтобы не потревожить сон ночи, сказал чжун. он почувствовал укол в сердце — краткое волнение, что чайлд расстроится от его слов, но тот, вопреки, никак не отреагировал. он лишь поднял свою руку вверх, и начал смотреть на небо сквозь длинные пальцы. — ты хочешь уйти? — совершенно спокойно спросил чайлд, наклонив голову, все еще увлеченно смотря вверх. — нет. — уверенно ответил ли, и тут же добавил: — я не хочу уходить отсюда никогда. — когда-нибудь ты сможешь остаться здесь. — мечтательно протянул чайлд, ярко улыбаясь, — и мы сможем гулять вместе круглыми сутками. я очень хочу, чтобы ты остался здесь. как думаешь, там расстроятся из-за тебя? у чжун ли в сердце что-то екнуло. странное и неловкое, заставившее поерзать. — нет. — коротко ответил он и сжал чужую ладонь. чайлд заметил, как потух чжун ли, и тут же радостно воскликнул: "смотри, что я умею!" он отпустил его ладонь и зачерпнул на нее горсть мягкого снега. поднес его к губам и, глубоко вдохнув, выдул струю воздуха на крупицы замерзшей влаги. они тут же поднялись вверх искрящимся вихрем, будто тысячи и тысячи блесток, и порывами ветра уносились еще выше, к тучам. чжун ли не мог дышать от давящего восхищения, которое будто наступило ему на горло. он смотрел на остатки блесток, уносящихся по ветру, прятавшихся в темноте. тогда чайлд снова зачерпнул снег и снова подул на него, и миллионы искр, как мыльные пузыри, устремились к небу. — красиво? — спросил он, искренне улыбнувшись чжун ли, заглядывая в его глаза своими, по-детски блестящими любопытством. он не знал, что ответить, но его выражение лица передавало ответ так ярко, что слова были лишь тяжким и неловким грузом. для них просто не оставалось места. тогда в воздухе не осталось больше пущенных чайлдом снежинок. упавшие и растаявшие в бесконечности, они напоминали долгую дорогу. наверное, это была одна из тысячи дорог, один из тысячи возможных путей — но каждый из них заканчивался тем, что они растворялись в нигде. маслянистая чернота заботливо укрывала их, и небо целовало в хрупкие спины. здесь не было места ни мысли о бренности. чжун ли покорно принимал судьбу, и за это ему доставалось много счастья от наблюдений за чудным миром. — небо устало держать тучи, — сделал неожиданный вывод чайлд, вздохнув. чжун ли взглянул вверх, но ничего нового для себя не заметил, и чайлд, будто прочитав в мыслях чужое удивление, добавил: — видишь, уже светлеет вдалеке? представь, каково это — всю ночь держать столько облаков. они наверняка очень тяжелые. и правда: там, прямо возле горизонта, небосвод окрасился в светлый голубой, и этот цвет напомнил чжун ли о стенах в его комнате. они были точно такого же цвета. — пойдем гулять? — спросил чжун ли, заглянув в чужое лицо. уверенный кивок — и вот его уже тянут за руку, и он наступает босыми ногами на черную, будто сажа, землю. снег остается там, за ним, возле пустого озера — все еще поблескивает и смотрит вверх, на небо. перед ними распростерлась бесконечность. недвижимая и спокойная, она обрамляла их, маленьких, идущих вперед за руки. и чжун ли думал, много думал о том, как приятно прикасаться к чему-то настолько великому, что распирает сердце, что весь мир сжимается и в момент взрывается, что любая печаль кажется невообразимо незначительной и тут же исчезает. чайлд показывал пальцем на падающие звезды, рассекающие пурпурное небо, и чжун ли даже не успевал загадывать желания на каждую. в какой-то момент он подумал, что его желания не имеют смысла больше — самое важное уже исполнилось, и он на пути к тому, чтобы запечатать в сердце безграничность души. чжун ли жизнь страстно желал любви. она казалась важнее покоя, важнее счастья, важнее денег. он хотел любовь, которая принесет ему чувства. не ласковую, а больную, жестокую, чтобы наступила на сердце, раздавила его, а потом залечила своими же руками, спела песню, и все утихло. — я буду ждать тебя здесь, — неожиданно сказал чайлд, и чжун ли почувствовал, как ветер коснулся их соединенных рук. — ты сделаешь мне больно? чайлд замер. — зачем? — я ничего не чувствую. — я тоже. он посмотрел на чжун ли так тепло и так спокойно, что захотелось разрыдаться на месте, обнять его руки, шею, и запихнуть в себя, спрятать между ребер, чтобы он никогда не покидал. — видишь, чувствуешь. — пожал плечами чайлд, снова уставившись на падающую звезду у горизонта. чжун ли вздохнул. говорить ничего не хотелось, да и не нужно было — чайлд его понял и так. упала последняя звезда. чжун ли не знал, как он это почувствовал, но когда взглянул на нее, понял — больше не будет. он крепко сжал чужую, все еще холодную ладонь в своей, и все пропало. чжун ли никогда не считал это сном — сон непоследователен, глуп и не бывает таким настоящим и пронзительным. он так и не смог понять, что это было — то ли затянувшаяся боль, настолько сильная, что принялась лечить себя сама; то ли божье провидение, заставившее оставить тоску и калечащие желания почувствовать, хотя бы в контрасте. но когда следующим утром, в толпе, стоящей на другой стороне улицы в ожидании зеленого огонька светофора, он увидел неприлично яркую рыжую макушку, он понял — все это точно было не зря.