Комната

и друг у друга есть мы под одним одеялом в субботу Первого раза не происходит — случайно, быстро, трясутся руки — бардачок заедает в скрипящей жиге. Серый неудобно упирается, но седлает уверенно — ясно, где натренировался. У него на губах — этот ебаный вазелин. У зеркала в узкой прихожей пытается рассмотреть себя между приклеенной к поверхности Аллегровой, словно еще до их рождения, и неснимающейся игрушкой из рекламы имунеле — подарок хозяйки. Серый всматривается, мажет пальцем по губам — Олег кривится — ну бля че ты как эти. Разумовский не реагирует, только закатывает глаза — он не как эти, он лучше — на ногах самое шикарное из всего, что нашел. Перекупил с Авито, пришлось ебашить на маршрутке до конечной, а там — через частный сектор. Отдавала девушка — не поздоровалась, деньги вперед, потом хрипло так - жига есть? Серый дает прикурить быстро, чувствует, как та смотрит на облезший черный лак на его ногтях, и злость берет. Теперь мартинсы поблескивают в тусклом свете коридора — вчера чистил полвечера щеткой. Олег приходит со смены за полночь, стоит недолго над ссутулившимся Разумовским — блять ты че серьезно на это бабки потратил? Серый вскидывает голову и несколько прядей липнут ко лбу, у него губа разбита. Олег упрекающее: — Пиздец, лучше бы пожрать купил. — Я купил. Это Олега тоже бесит — в холодильнике яйца, молоко, в морозилке курица…ну, просил же — не ставить в морозилку, резиновая будет. И это Волкова бесит — Серый сидит круглыми сутками за своим компом и вот-вот начнет зарабатывать столько, сколько с лихвой наличие Олега компенсирует. То есть… не то чтобы жить с Серым всю жизнь — мечта, но. Олег выглядывает в коридор — Разумовский поправляет его драные кросы на входе, чтоб встали вровень с его новыми галошами — ну, в общем, вечная жизнь с Серым — не мечта, но пока что вот так надо. В тачке спину морозит жесткая обивка — это корыто даже прогреть нормально невозможно — Олег чувствует, как футболка задирается на спине, пояснице холодно. Куртка валяется где-то на заднем — пальцы ледяные, он лезет руками Серому под толстовку, не верит, что и правда так, тот шикает болезненно — убери холодно. Олег убирает послушно — вроде что-то не то. Схватывает тревогой. Дома, на кухне еще, всего по одному скурили, и так накрыло? Серый теперь полез рот в рот сначала дымом, потом языком. Волков оттолкнул, чуть не вмазал, между истерикой и смехом — да ты охуел что ли? А потом — стой не уходи блять. Дверь дергает вместе с тонкой разумовской рукой — иди сюда. Волков со своими «иди сюда» сам себе смешон — Серый по ночам сидит перед компом, чатится со своими упырями — Олег сначала делает вид, что ничего не видит — потом как-то мельком вглядывается — ну и пиздец, лучше бы не видел. Когда Волков возвращается однажды со смены почти ночью, заебанный до жути, вертит в двери ключ, хочется — бля серый сделай чай иди сюда — ну, как в детстве, короче — лечь что ли? как-то поваляться. Но в квартире пусто и нетепло. Разумовский не отвечает с трех звонков, и Олега такая злость берет, что вообще — иди ты нахуй, пырнут за твои ноготочки с патлами за гаражами, там и сдохнешь. Не спится, от усталости раздражается все, обостряется. Думает в запале: я перегадываю передумываю не сдохни не надо сдохни. В 01:33: Утром буду. Думал, вернусь как ты. Извини В 07:12 Серый открывает тихо, но Волков спит чутко, вздрагивает от любого шума, щурится в темноту ноябрьского утра. Разумовский ходит по коридору, идет в ванну. Заглядывает потом осторожно в комнату — спят вот так: на одном диване. Ну, а хули тут сделаешь? То вальтом, то просто — через разделительный плед. Олег иногда убирает его ночью — просто теплее рядом. Тоже как в детстве. Это все привычки ебаные. Нехер было кровати всю жизнь сдвигать. — Олег, — шепчет, сука. — Я не сплю. — О…классно. Я замерз, пока ехал… Откуда? — Волков проглатывает. — Дай залезу. Олег чувствует всего мгновение, как его стоп касаются заледеневшие — Сережа укладывается сбоку, как-то даже слишком близко для себя — любил всегда завернуться в кокон и отворот. И Олег вдруг ощущает тем самым — почти животным — затраханный. Конечно, затраханный. «Хочу тебя в себе» и вся вот эта сетевая хуета вряд ли чем-то другим кончается. Теперь на скрипящем сидении машины пробивает такой злостью — «иди сюда», блять, ты еще в лобик поцелуй. Олег чувствует, как Серый лезет в штаны, оттягивает резинку спортивок — блять — Олег жмутрится, не понимая нихуя — что-то не то происходит. Это же вообще сюр — его Серый лапает вот так, они, блять, целовались несколько минут назад. И то ладно — типа в шутку по накуру, но… Ну, как это можно вообще — с Сережей вот здесь, вот так. Запахов так много, а мысли такие медленные. — Стой. — Что? — Серый останавливается, пальцы все еще в штанах, цепляют ногтями завитки волос. — Мы че щас, трахаться будем? Олег смотрит в глаза — немного тошнит. Бля, больше у Шуры ни грамма не возьмет. — А ты не хочешь? — рука начинает двигаться. Олег молчит долго. Серый чуть качается на его бедрах. На морозе ощущение, словно трезвеешь за мгновение — Олег распахивает глаза, болят от лопнувших сосудов, и ветер обжигает. Чувствует, как стекленеют — вот-вот слеза покатится. Идут вдоль гаражей молча. В машине Разумовский слезает сам, поняв молчаливый отказ, Олегу штаны поправляет тоже сам — смеется тупо, почти рыдая. Слушают радио, какое словили — там зачитывают истории из смсок, про потерянный чемодан даже смешно. Серый вдруг тормозит, Олег оборачивается — и первое, что замечает — все галоши обосрал опять. Чистить будет весь вечер. — Олег. — Че? — он стоит на дистанции, замерев. — Блять, ну говори. Холодно. — Ты, короче, — откидывает быстро налетевшую от ветра прядь той же рукой, которой пытался Олега раздрочить, — извини. Не знаю. Нашло че-то. Наверно, трава хуевая. В квартире — мирятся или как там это называется? Забывают, короче. В ванной Олег чувствует, как от воспоминаний странно схватывает в груди — неприятно, мерзко. На холодном сидении что-то совсем не то было — не сережино, не так, как… И вообще — Олег не пидор. То, что Серый там с какими-то мужиками — вон, засос с шеи не сошел, все кладет волосы на правое плечо - угараешь блять? — в общем, то, что там у него — это осуждать не получится. Раз он так решил, то пусть так и будет. Но себе — Олег взглянул на себя в зеркало — глаз припух, хоть бы не ячмень… в общем себе — не позволит и не простит. Гречка подгорела — это Олега даже больше начинающего чесаться глаза расстроило. Сережа от всего нос воротит, и Волков как мамка ему — и так, и этак. А че делать? Совсем не жрать? В тишине кухни разразившиеся вопли включенного телика ударяли по возбужденным мозгам. Олег выключил, забрав у Серого из руки пульт — эта протертая, уже коричневая пленка поверх так бесила. Все, блять, бесило. — Слушай, — Олег налил еще мазика, жрать хотелось неимоверно, — а че это за тип? Волков и сам ощутил, что вопрос тупой. Тупой и какой-то ему совсем несвойственный, лишний. Мало ли у Серого знакомых — им же не десять лет, чтоб выяснять, кто с кем дружит. Но, Олег усиленно зажевал, осознавая, ему хотелось — все выяснить, а потом чтобы — ну мы-то с тобой лучшие друзья? Это вроде как гарант — тебя не променяют. Тебя. Корыто твое гнилое. Хату на втором из пяти хрущевских, и вот — гречку эту подгоревшую. Во рту так и не проходил вкус гари — всю нормальную Серому положил. Разумовский повел плечами неопределенно, уставившись в тарелку, вопросу совсем не удивившись. — Просто…познакомились в сети. — И че он там…нравится тебе? — Нет. Олег от такого ответа даже растерялся, готовился к другому. — Ну…ты говори. Если че-то. Разумовский вдруг поднял взгляд — такой, что у Волкова за ребрами похолодело. Разговор закончили — понял молча Олег. Серый поднялся, гречку так и не доел, свалил оставшуюся обратно в сковородку, встал мыть посуду — что, блять, за тон такой замогильный, как будто кто помер? — у них и умирать-то некому. — Оставь, я сам помою. Серый ушел так же послушно, и это Олега насторожило. Серый постепенно обрастает странным — по-олеговски — всякой хуетой: новые слова, книги, браслеты, кольца, непонятные разговоры, крема, гели, какие-то футболки. А один раз приходит вечером, притаскивает новый пакет — очередная шмотка — Волков валяется на диване, лениво поглядывая в коридор, по телику Поле Чудес, он бы уже тачку выиграл. Нормальную. На каких, наверно, Серого ебыри его катают. — Олег, — Разумовский мокрый, там дождь весь день, убирает с лица волосы, — это тебе, — и тянет пакет. Так у Олега появляется первый раз любимая вещь. Ну, после подвески, конечно, но это другое совсем. В зеркале смотреть на себя сначала смешно — бля серый ну куда мне — но Разумовский в неожиданно хорошем настроении — ты че я за ней на железку ездил! Олег смотрит в зеркало на улыбающееся лицо, скрытое наполовину Аллегровой. И как-то неожиданно приятно. Черная кожа ему и правда идет. — Это что, подарок получается? — Да. — И какой повод? Олег поворачивается, у Серого глаза — блять, ну, как в тупых фильмах по Домашнему — два океана, небо, самые красивые цветы. Эти, как их…незабудки. — Повод — ты со мной. Разумовский поводит плечом чуть нервно, словно пробует сказанное — ну как, где граница, мы все еще в зоне? Целуются прямо перед зеркалом — Олег распахивает глаза — косится и поверить не может, он себе совсем другое обещал. Сережа цепляется пальцами за грубую кожу куртки, жмется ближе, и вдруг — словно мурлычет куда-то в рот — Олег хватается за тонкую шею. На трубах у стадиона тепло, классно. Приятная прогулка — Балтика немного горчит. Шпана проходит мимо и смотрит недовольно — типа, их место было, ну, извиняйте, пацаны — Сережа свеженакрашенными ногтями стучит по алюминию — дразнит. К вечеру додразнился, сука. У подъезда — раз-два — есть че? — а че сосочка такая стремная? — а че, зрение поправить? — съебываются до чердака, квартиру нельзя, докараулят потом. Пыль, дерьмо, палки, воняет сыростью, дохлыми голубями — они, наверно, вот так воняют. Олег чувствует, что во рту все в крови, разбил все-таки, сука. Сережа смеется — я ему понравился просто. В квартире расстегивает косуху, руками — под футболку, языком — в кровавый рот, даже не отплевался нормально. Олег тормозит, отстраняясь. — Больно? — Нет. Молчат недолго. Серый понимает по-своему, но как — Олег не чувствует, словно снова какое-то непробиваемое стекло между ними, и Разумовский за ним — чуть мутнеет, чуть теряет очертания, все еще он, но немного другой. Выходя из душа, Волков слышит странное шипение — Серый сидит в одной футболке на расстеленном диване, крутит кассетник. Стоял в стенке год — и не вспоминали о нем. Вдруг: я люблю тебя мой голос замер Серый смеется, заглушая песню своим голосом: — Извини, поставил первую, какую нашел в ящике, — вертит в руках кассетницу, Олег подходит ближе, прищуривается, поймав руку — ВИА «Добры Молодцы», — сейчас другую най… — Стой, — Олег садится рядом. От него еще тянет теплом душа, влагой, свежестью, — оставь. Сидят в музыке. как прекрасно все что было с нами как прекрасно все что с нами будет как прекрасно все что было с нами как прекрасно все что с нами будет У Олега в груди жмет тоской — столько было, а ничего и не было словно, он смотрит осторожно на Сережу — тот держит на коленях проигрыватель, прикрыв глаза. У него веснушки все еще рассыпаны по носу — в детстве были всюду, на руках, на плечах, и еще — на коленках. На холодном майском пруду за детдомом Волков смотрит осторожно на ноги друга, везет ему — белые, почти гладкие, волоски редкие и такие красивые — сияют на солнце. Это потом Олег узнал, что это вроде как по-пидорски и смотреть перестал. А пока — на холодном пруду — красиво, по-сережиному. Теперь колени сведены жестко, скрыты проигрывателем. Вот бы туда, на пруд хоть на одну песенку, и чтобы кассетник, как у старшаков. Олег теперь точно знает, что включил бы там — «Потерянный рай», конечно. Во сне хитрый демон может пройти сквозь стены… — Иди сюда, — надо от этого отвыкать, но так сладко звучит — Олег берет аккуратно магнитофон и ставит на пол, утягивая тут же вверх Сережу. — Давай потанцуем немного. В тусклом свете бра Олег рассматривает печальное лицо — молодое, нежное. Серый, оставайся насовсем. Не уходи никуда. Я тебе еще пригожусь. наших встреч навек я не забуду о разлуке нам не надо помнить — Грустная какая-то песня, — Разумовский поднимает тяжелый взгляд. — Наоборот, про любовь же, — Олег и сам бы себе не поверил.

ты слишком веский повод остаться возле ты слишком веский повод выпить ты слишком резкий способ убраться в сопли вопли вопли соседей и твой стон от того что все так откровенно встань же с колен ну ты же попала в меня внутривенно