Путь навстречу

      Рыжий поднимает взгляд к небу, затянутому серой пеленой, и несколько секунд в прострации смотрит на темно-багряный шар высоко над головой, в котором с трудом распознает солнце. Дым ест глаза и забивается в горло. В ладони пульсирует сгусток алой боли. Рыжий обматывает руку полотенцем и пытается сосредоточиться на чем-то другом. Окрестности отдаленно напоминают зимний пейзаж — монохромное, пустынное пространство. Под ногами хрустят белые остовы травинок. Тропы нигде не видно — пепел размолот и рассеян ветром и покрывает прежде голые участки.       Рыжий бредет и смотрит под ноги в надежде найти следы если не человека, то хотя бы лесного зверья. Земля здесь ещё теплая и твердая, и напоминает тот самый асфальт, по которому он шел совсем недавно. Такие же трещины. В воздухе порхают белесые хлопья, оседая на волосах, и кажется, будто он седеет с каждым шагом. Жарко.       Он идет, разминая прах бывшего леса, всё больше и больше уподобляясь серому изваянию. Наконец он вынужден признать, что сбился с пути, и без сил опускается на землю под могучую сосну, приваливается спиной к обугленному стволу. Бессмысленно подбирает и раздавливает в руке почерневшие шишки.       Полотенце полыхает яркими маками, и кажется, что это пятна крови. Оно осталось ярким, в то время как вся одежда уже измазана сажей. Странно. В мертвом лесу царит гнетущая тишина. Рыжий пытается петь, чтобы ее заполнить, но вскоре замолкает. В горле першит от дыма. В наступившей тишине ему чудятся раскаты грома, ритмичные, как мелодия. «Вот бы дождь пошел», — устало думает он, облизывая пересохшие губы, и закрывает глаза. Тишину разрезает крик чайки.       Он приподнимается, не веря собственным ушам, и замечает, что его футболка приклеилась к стволу дерева. Он с силой дергает ткань и увязает пальцами в липкой свежей смоле. Черную кору покрывают дорожки древесных слёз. Дерево — живое. Рыжий рывком отлепляется от сосны и вскакивает на ноги. Прислушивается, стараясь угадать, откуда доносятся голоса птиц.       Боль в ладони под полотенцем потихоньку утихает. Он разворачивает ткань, на коже алеет паук: шрам затянулся. Рыжий вновь прислушивается. Равномерные раскаты грома похожи на дыхание. Вдох-выдох. Он уверенно направляется туда, откуда, как ему кажется, идет звук. Крики чаек становятся отчетливее, и он понимает, что мерный рокот — это прибой. За пепелищем холма его встречает бесконечная синяя гладь моря. Узкая кромка берега, шёпот волн, зыбкий крахмал песка — всё осталось прежним. Вот только ветер с моря не приносит прохлады. Душный воздух и кровавое марево заходящего солнца напоминают об одиночестве — её нет. Рыжий плюхается на песок и смотрит вниз, себе под ноги. На песке остались следы пребывания людей. Небольшая разворошенная дюна, тропинка в пару шагов к воде, отпечаток голой ступни. Неужели это их с Кошатницей следы? Тоненькая полоска деревьев вдоль берега осталась нетронутой пожарами, сейчас ветви успокаивающе шелестят листвой, погружая Рыжего в дрёму воспоминаний. Он без сил ложится животом в песок и закрывает глаза. Кошатница пронзительно кричит от восторга и сердце сжимается от ликующей радости. Её конечности, безжизненные в Доме, здесь обрели силу и ловкость. Кошатница держится за Рыжего, повиснув на его плечах и обхватив ногами поясницу, а он бежит со своим почти невесомым грузом, рассекая волны, навстречу горизонту. Солнце не отстаёт, повторяя его прыжки, словно озорной мячик. Волны бьются и мягко подталкивают обратно к берегу. Кошачья мама смотрит в глаза с хитроватым укором: — Что, вот так возьмёшь и бросишь меня в пучину моря? — Безжалостно, — Рыжий кивает, приотпуская руки. Кошатница падает вниз и волны смыкаются у нее над головой. Он один, пальцы пытаются ухватиться за воду и бессильно опускаются. Море отвратительно тёплое и мутное. Рыжий выбирается обратно на берег. Справа в пяти шагах от него лежит линия камней, когда-то выложенная Кошатницей, за ней точкой чернеет ржавая жестянка. В противоположной стороне слышится глухое карканье. Рыжий садится на песок рядом с границей и задумчиво берет в руки один из камней. Складывает из камней пирамиду, уравновешивая булыжники. Они покачиваются, но не падают. Знать бы, где сейчас находится Кошатница. Догнать её… и обнять. Как тогда, однажды. Всхлипывания Кошатницы тише криков в сотню раз, но вонзаются как нож и звучат эхом в ушах. Они уже едва слышны, да и сама она скоро скроется за стеной лесных исполинов. Рыжий срывается с места и догоняет плачущую девушку, обнимает ее за плечи и прижимает к себе. — Я не очень-то хорошо разбираюсь во всех этих временных петлях и не могу тебе ничего посоветовать насчет Шакала, но очень прошу тебя, не плачь. Всё как-нибудь само встанет на свои места. Нет, шерстяные, конечно, отличная подмога, если надо поднять настроение, но просто знай, что еще есть я, здесь и сейчас. И я, как и ты, ни черта не знаю, как оно там будет, в далёком будущем. Давай не будем морочиться на этот счет. Будущее настанет и без нашей помощи. Он нежно целует ее в висок и скользит ниже, вытирая губами слезы с ее щеки.       Вместо слёз — солёные брызги моря на сухих губах. Руки водружают друг на друга камни, а сознание нанизывает цепочку мыслей и воспоминаний, словно ищет точку опоры. Каркает ворон. Пальцы вздрагивают и роняют камень. Пирамида обрушивается на песок. — Какого хуя ты орешь? Какого хуя ты вообще жив, когда всё вокруг сдохло?! — срывается парень и запускает камень в ворона, но тот слишком далеко, и булыжник падает на песок, катится, оставляя за собой борозду в песке. — Как ты смеешь жить, когда ее здесь нет! Эхо голоса тонет в шуме прибоя. Рыжий поднимается и идёт по следам, кем-то оставленным на песке. …Следы обрываются. Вокруг всё тот же пляж, простирающийся до горизонта. Солнце не сдвинулось ни на градус, будто его намалевали на куске синего полотна. Ноги сами приводят его назад, к разрушенной пирамиде. Банка медленно ползёт по песку. У банки — восемь мохнатых лап. Рыжий догоняет жестянку и хватает ее как желанную дичь, переворачивает. Она пуста. Роняет банку на землю. Ложится рядом, закрывает глаза. Прибой обманчив, он звучит так же, как раньше, когда она была здесь. Песня волн, их песня.       От лесного пожара щиплет в горле. Или не от него. Теперь уже не важно. Единственное, что мешает сдаться — надежда, и алый шрам на руке как ее знак. Старик верил, что у Рыжего может получиться. Он тоже хочет верить в это.       Вдалеке ворон вновь хлопает крыльями. Он не улетел. Наоборот, пытается привлечь внимание Рыжего, взлетает, скачет вдоль границы камней. Кажется, будто он стучит клювом в невидимую прозрачную стену и не может пробиться ближе. В клюве блестит ярко-синяя искорка.       Рыжий поворачивает голову, заметив движение на границе поля зрения. Большая черная птица стоит около груды булыжников и смотрит на парня в упор. Как будто чего-то ждет. С минуту они глядят друг на друга. — Ну чего ты? Взял бы да улетел. Тут даже есть нечего, — вздыхает Рыжий. Ворон наклоняет голову на бок. Рыжий замечает синий блик в его клюве. — Что там у тебя? — заинтересовывается он и в несколько прыжков оказывается около беспорядочной россыпи камней, некогда бывших аккуратной линией. Ворон смотрит на Рыжего то одним глазом, то другим, поворачивая голову и взъерошив гребнем перья на макушке. Чёрный глаз-бусинка глядит оценивающе и полон укора, совсем как взгляд того старика из забегаловки. Чёрные перья бликуют на солнце, вблизи они кажутся посеребрёнными. Ворон наклоняется вперёд и осторожно выпускает из клюва на песок тёмно-синий, полупрозрачный камешек, округлый, с чёрной сердцевиной внутри. — Это мне, что ли? — Рыжий подбирает шарик и разглядывает его. Смотрит сквозь него на солнце, катает по ладони. От камешка на пальцы падает прозрачно-голубая тень. — На икринку похож, — произносит он вслух, обращаясь к камню в горсти. Сердцевина взирает на него черным зрачком. На ладони — каменный синий глаз. Рыжему становится жутко. Ворон громко каркает и взмывает в небо. Рыж остается наедине с глазом и своей бедой. — А знаешь, глаз, я заблудился. Искал тут одну такую же синеглазую. У нее проблемы. Я должен ее спасти, а вместо этого застрял здесь. Старик обещал меня к ней направить, а тут ее нет… — он раскладывает полотенце на песке и укладывает туда минерал, отшлифованный волнами. — Ни фига ты не понимаешь, потому что ты — камень… А мне ее не хватает. Он вздыхает и смотрит вдаль, на мерно набегающие на берег волны. — Я не могу допустить, чтобы с ней случилось что-то плохое. Потому что люблю её.       Камень уже не кажется глазом. Он стал планетой, чья поверхность покрыта водой, великим океаном, глубоким и древним. Там живут облака и синие киты. В водах этого мира дремлют тайны, а на гребнях волн сверкают солнечные зайчики. Они похожи на ее смех. Слёзы сдавливают грудь и изливаются наружу. На песке — метеоритные кратеры капель. Это дождь. Море — темно-синее, с серым отливом, слизывает песок у ног Рыжего. Небо намокло и опустилось к самой земли. Полотно дождя натянуто между тучами и бушующими волнами. — КООООШЬ! — кричит он куда-то вверх, в лиловую бездну. — Ну где же ты?! Я не могу тебя вот так потерять. Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, СЛЫШИШЬ? Прости меня… И, пожалуйста, найдись… Он стоит под лавиной небесной воды, закрыв глаза, а струи разбиваются об его лицо.       Горячие слезы смешиваются с прохладными каплями дождя. Это приносит некоторое облегчение, как когда-то давно, в душевой кабинке. Рыжий не помнит, где и о чем он плакал в тот раз. Это не важно, главное происходит сейчас. Дождь не может смыть всю боль, кулаки сжаты до предела, так, что ногти впиваются в кожу до крови. Камень, стиснутый в кулаке, давит на шрам от ожога. Синий шарик начинает пульсировать, вторя току крови Рыжего. Он слышит голос Кошатницы: Я слышу Я жду Я люблю тебя Рыжий не успевает усомниться в реальности услышанного… Там, где раньше стоял ворон, теперь сидит, поджав под себя ноги, странный человек. У этого человека четыре руки…