Безликость

Когда Сэ-Бёк осознала всю шаткость своего положения и то, что теперь ее возможную победу (которая была так близко, только протяни руку — и вот она) весьма осложняла сложившаяся ситуация в лице глубоко вошедшего в живот осколка (будь он проклят, она ведь честно прошла эту игру!), ей заметно поплохело — не только из-за нестерпимой боли, делавшей девушку уязвимой перед противниками, но и из-за нахлынувших эмоций. Это был адский круговорот из воспоминаний, из мечт, ради которых вся эта чертовщина в ее жизни образовалась. С одной стороны голову, и без того гудящую от физических страданий, грузили мысли о брате, они давили, они нападали, словно изголодавшиеся звери. И одна страшная мысль не отпускала весь вечер, который троица «победителей» (а может, подумала Сэ-Бёк, на самом деле победили те, кто погибли?) провела за праздничной трапезой (ей-богу, кусок в рот не лез, пока живот кровоточил, пот от напряжения струился по вискам, а мысли кружились и стягивались удавкой вокруг шеи). Эта мысль, скользкая, как дождевой червяк, проникла в сознание, заставив руки буквально опуститься в отчаянии: «Я умру и мой брат останется один, никому ненужный, всеми покинутый». И от подобного хотелось завыть, да только выть — непозволительная роскошь для человека, едва ли пребывавшего в здравом уме. Ее лихорадило и так, думалось Сэ-Бёк, должна выглядеть предсмертная агония. Она мерзла и горела одновременно, перед глазами проносились игры и люди — все она прошла, всех пережила, чтобы дойти до конца, а теперь погибнет вот так, без шанса на спасение? Эта смерть казалась ей такой жалкой и отвратительной, что она едва ли не придушила себя, чтобы не мучиться. Она чувствовала, что умрет — это было неизбежно и так прозаично, обыденно. Никогда еще смерть не воспринималась так просто — слишком много ее пришлось увидеть, услышать этих визгов, полных жажды жизни. Как ни странно, перед глазами постоянно маячила Джи-Ён с ее уверенным «тебе есть ради чего жить». Одним махом обесценила всю свою жизнь и растоптала личность, сделала так, чтобы Сэ-Бёк ее не жалела, приняла этот выбор (сумасшедший, ненормальный выбор). Сэ-Бёк не могла не победить! Умей она видеть будущее, умей возвращаться в прошлое, сейчас бы стояла там, с этими шариками, и уверенно настаивала бы на честной игре, потому что нет бессмысленной жизни, цели — есть просто желание, неистовая борьба за возможность хотя бы еще несколько дней, месяцев, лет любоваться закатами и рассветами, пить, в конце концов, Мальдивы. Может, это ей стоило умереть тогда, не Джи-Ён, такой равнодушной к своему существованию, с этой постоянной ухмылочкой (даже перед лицом смерти)? Три кровати по разным сторонам, легкий полумрак и непривычное опустошение в груди — всё это удручало Сэ-Бёк. Впервые за время, проведенное в этом месте, она всерьез задумалась — как же она будет жить дальше, с мыслью, что у нее на руках куча денег, а перед глазами мелькают чужие лица, наполненные болью? Она чувствовала усталость. Она боролась за жизнь из последних сил, потому что иначе не могла и не хотела — только это она и делала всю свою жизнь. Боролась за пределами игры, боролась здесь. Она так устала — вот о чем она могла думать теперь, когда сердце стучало быстро-быстро, словно в последние свои мгновения, когда начало мутить, когда глаза перестали слезиться и боль достигла своего апогея. Она хотела домой, хотела на Мохито, хотела к брату, хотела прекратить всё это. Прежде имеющая нерушимую цель победить, сейчас Сэ-Бёк поймала себя на мысли, что эта игра превратила всех их, несчастных и сломленных жизнью людей, в кровожадных, корыстных созданий без сострадания и с горящими от вечной ненависти глазами. Она и их ненавидела (за то, что все так падки на крупную сумму), и себя (за то, что брату предпочла деньги). Она смутно воспринимала происходящее: Ги-Хун неистово дубасил огромную дверь в надежде на снисхождение от создателей, он был так добр несмотря на то, что Сэ-Бёк украла его деньги. Он был славным, но очень наивным — Сэ-Бёк ни единому его слову не поверила, когда он пытался заверить ее, что они смогут победить вдвоем. Рядом остановился помрачневший Сан-Ву, чье лицо стало серым, схожим по цвету со стеной. Джи-Ён могла бы сказать что-то едкое, но ее здесь не было, а у Сэ-Бёк не нашлось сил для душевных разговоров. Она чувствовала — близился ее финал. Оглушительно орал Ги-Хун, его голос врезался в холодные стены, отскакивал от них и был таким отчаянным, как будто он боролся за жизнь родного человека. В Сэ-Бёк, как ни странно, он увидел такие страдания, что успел миллион раз пожалеть о собственной целости. — Ты не мог бы… — слова давались ей тяжело, язык заплетался, губы немели, а глаза сами собой закрывались. Сан-Ву стоял подле нее, глаза у него были красные и мокрые — не потому, что он жалел ее, но потому, что он боялся остаться один на один с Ги-Хуном — это значило бы, что их игра будет решающей, самой тяжелой. Его лицо выражало скорбь к человеку, который пока еще был жив, но из которого жизнь уже улетучивалась. Смерть поражает. Сан-Ву кивнул, когда понял, что Сэ-Бёк смотрела на него в ожидании. Он сразу распознал ее намек: вот, мол, невыносимо, плохо, больно, Ги-Хуну никогда не хватит смелости убить кого-то своими руками, но тебе, Сан-Ву, тебе-то это под силу. Когда тяжелые двери разъехались и безымянные, безмолвные люди в костюмах вошли, Ги-Хун решил — спасение. Затем показалась страшная коробка, обернутая розовой ленточкой, будто бы для подарков, но на самом деле — для трупов. И звуки затихли, и собственный голос стал беззвучным, и слезы посыпались при виде мертвой Сэ-Бёк. Он возненавидел Сан-Ву за то, что тот был так жесток. Он кричал, что она была жива и что ее можно было спасти, а сам с животным ужасом понимал — нельзя. Сэ-Бёк унесли и вместе с ней рассеялась по воздуху еще одна личность и жизнь. Всего-то одна из четырехсот таких же несчастных.