Полюби себя

Из последних сил Генри вцепился в края раковины, до побеления костяшек сжимая холодную керамику в попытке удержаться, на грозящих подкоситься ногах. Казалось пол уходит из-под его ног вместе с воздухом, которого критических нахватало в его цветущих легких. Генри мог поклясться, что ощущал, как распускаются эти проклятые цветы под его кожей, мучительно медленно оплетая каждый орган в его теле. Он не мог дышать, пока с болезненным кровавым кашлем из него выходили ярко желтые бутоны распустившихся нарциссов, казалось, этому не было конца. Он был не в том состоянии, чтобы следить за временем, но казалось, прошли часы как он склонился над раковиной в уборной в очередном приступе, в попытке не выкашлять собственные легкие. Большим чудом было уже то, что Роберт, будучи надоедливой наседкой, большую часть времени все ещё не хватился искать внезапно пропавшего из его поля зрения друга. За что Генри был весьма благодарен. Очередной ярко желтый бутон оказался в раковине, привлекая собой расфокусированный взгляд. Генри в ужасе отводит глаза в надежде выбросить из головы вид десятков цветов окрашенных его кровью. Это чертов букет. Такой же он запустил в Хайда неделей ранее, как некстати всплывает в его памяти. За непрекращающимся шумом в ушах Генри может поклясться, что слышит его истерический смех. Это больше походило на полноценную истерику, чем на злорадный смех, которым Эдвард регулярно выводит его из себя. Он не намерен думать об этом, говорит себе Генри, как и не намерен смотреть на бьющегося в припадке непрекращающегося смеха Хайда в отражении зеркала. Не тогда когда его собственное отражение выглядит ничуть не лучше. Его обычно бледное лицо покраснело, тогда как с его рта и носа все ещё не прекращала бежать кровь, полностью перепачкавшая его костюм. Это просто кошмар, он не мог в таком виде покинуть не только эту комнату, но и чертов особняк, когда на сегодняшний вечер в нем собрались все сливки общества, в который будь он, проклят его силой приволок Роберт. Генри хотелось рвать на себе волосы от безысходности еще больше ему хотелось, что ничуть сломать. Все ещё прибывающий в своей истерике Хайд ничуть не упрощал ситуацию, действуя на его хрупкие нервы. — Заткнись. Генри не узнал собственный голос, настолько он показался ему чужим, полный гнева и отчаяния. Нет, это очевидная ложь, Генри не был в отчаянии, он просто не мог быть. Он нахмурился отвлеченный ещё более громким хохотом Хайда, слабая попутка заткнуть раздражителя, произвела противоположный эффект. Генри показалось что он в шаге от того чтобы сойти с ума. В его голове все ещё стоял нескончаемый шум, легкие горели в огне, как и его горло. Он чувствовал, как под промокшей от пота рубашкой прорывая его кожу, прорастают бутоны нарциссов. Он едва стоял на ногах, облокачиваясь на залитую кровью раковину, все ещё теряя кровь, ощущая во рту вкус железа и пыльцы. Как некстати Генри вспомнил, что сказал ему Роберт в начале этого вечера. — «Не ставь на себе крест». Это было смешно, ведь тем, кто похоронил Генри Джекилла в чертовом гробу, был вовсе не Генри, а сам Лэньон, смотря на него лицом полным горечи и жалости. Генри предпочел сделать вид, что не видит очевидного горя на его лице. Роберт понимал, что для Генри все кончено, сам Генри знал это как никто другой. Оглушительный хлопок прервал тишину в комнате, тогда как в голове Генри, наконец, наступила желанная тишина. Его щека пульсировала от боли, и он едва не потерял равновесия, свалившись на грязный пол уборной, из последних сил цепляясь за скользкую керамику одной рукой стараясь оставаться на ногах. Другой рукой, все ещё держась за горящую после пощечину щеку. — Это будет чертов мемориал. Генри хотелось рассмеяться, когда он столкнулся в отражении с потрясенным Хайдом, тот больше не смеялся, казалось, Эдвард не мог найти слов, лишь не вереща, смотрел на Генри, округлив свои зеленые глаза. То, что творилось в голове Эдварда, было последним, что волновало Генри, когда прикладывая последние оставшиеся у него силы, мужчина старался оставаться в сознание из-за кровопотери, приводя себя в порядок. Его костюм был полностью испорчен, кровь въелась в дорогую ткань пиджака, оставшись на нем темными пятнами, а некогда белая рубашка была залитая кровью, особо привлекала к себе излишнее внимание. Пусть на его лице больше не было крови, оно все ещё оставалось болезненно бледным, а все его конечности все ещё дрожали от прилагаемых им усилий оставаться на ногах. Выйдя из уборной, единственное чего желал Генри больше всего это покинуть это место, не привлекая к себе большого внимания. Однако звук, который издал Роберт, едва завидев его в коридоре, заставал его сердце замереть, как и его самого. — Генри, что, черт возьми, произошло? — Я ухожу. Лэньон казался озадаченным, подобным ответом, безрезультатно открывая и закрывая рот. Внешний вид Генри заставил Роберта нахмуриться, казалось, мужчина перед ним едва оставался в сознание. На его исхудалом болезненно бледном лице, отчетливо выражались большие темные круги под глазами от преследующей мужчину бессонницы. Его била крупная дрожь и Роберт мог поклясться, что удерживать свое тело стоило Генри неимоверных усилий, со всей этой кровью на его одежде Генри был похож на труп. Молчание затянулось, Роберт не сказал ни слова, подхватывая Генри под руку и помогая ему дойти до двери.

***

В комнате царил легкий полумрак, который разбавлял тянувшийся из приоткрытой двери теплый свет ламп. Из соседнего кабинета раздавались голоса, среди которых Генри отчетливо различал разбитый голос Роберта. Генри знал это и без лечащего врача семьи Лэньон, которого так услужливо притащил собой Роберт, ему осталось не много. Жизнь медленно ускользала от него, приоткрывая закрытую до этого дверь, за которой все это время поджидала своего часа, в ожидание томилась эта старая костлявая старуха. Отведенное ему время подходило к своему логическому завершению. Сколько ему осталось год? Полгода? Генри был уверен, что не протянет и пары месяцев, смотря на то с какой частотой ярко желтые нарциссы прорастали на его теле, болезненно прорывая собой бледную кожу. Стоит избавиться от одного, как на его месте тут же прорастет другой, не оставляя мужчин иного выбора как смириться с неизбежным доказательством скорой кончины, ярким пятном выделяющимся на собственном теле. Утопая в мягких подушках собственной постели, Генри прикрыл глаза, наконец, наслаждаясь желанной тишиной, когда двери его кабинета, наконец, закрылась за спиной Лэньон и уходящего в его сопровождении доктора. Генри знал, Роберт не сможет оставить все как есть, просто позволив всему идти своим чередом. Ему стоит смириться, как сделал это он сам и Хайд. Мужчина невольно задумывается, бросая взгляд на притихшего в углу комнаты парня, ловя в отражении потерянный взгляд. Всем своим видом Эдвард походил на натянутую струну, это можно было заметить по тому, как напряглись эго плечи, а длинные бледные пальцы цепко впились в одежду. От того как хмурился Хайд, по сомкнутым обескровленным губам и морщинке меж светлых бровей, Генри предположил что Эдварду определенно есть что сказать, однако обычно болтливый юноша, сейчас был непривычно тих. — Ты, наконец, откусил себя язык? Генри требуется секунда, чтобы подавить в себе удивление, когда под пристальным взглядом, которым наградил Эдварда мужчина, последний испуганно дергается, стараясь, стать меньше под изучающими глазами ученого. — И кто из нас ещё более жалок. Эдвард не отвечает, лишь отводит взгляд, на очевидную попытку Генри поддеть его за живое. Он все ещё помнит слова, сказанные им же самим не так давно, чтобы забыть, очевидно, в памяти Генри это так же свежо, как и в его собственной. Это было глупо, теперь он это понимает. — Прости. Генри уверен секунды будет недостаточно, чтобы скрыть выражения его шокированного лица, но он почти уверен, что услышал нечто странное. — Что? Эдвард все ещё не смотрит в его сторону, однако склоняет голову, уставившись в пол как провинившийся ребенок. Генри абсолютно точно не нравится то, как развивается этот странный разговор. — Мне… — Хайд осекается на полуслове, как рыба, хватая воздух ртом, чувствуя подступающий к горлу ком — Мне правда очень жаль. От того как склоняется фигура Хайда, Генри становится тошно. Вместе с этим чувством приходит осознание того за что Эдвард приносит свои ненужные мужчине извинения, это приходит с тем как опускаются плечи юноши а сам он оседает на пол заходясь кашлем. Генри видит, как его бледные фарфоровые пальцы окрашиваются в алый. Видит, как спадают с его губ желтые распустившиеся бутоны. Слышит все ещё срывающиеся с губ бессвязный лепет, мужчина не разбирает слов, наверное, оно и к лучшему. Это все равно ничего не изменит и они оба прекрасно понимают. Генри больше не хочет ничего знать, однако по какай-то причине, слова срываются раньше, чем он успевает захлопнуть рот. — Почему? Он и сам не до конца понимаем, для чего задает этот вопрос, однако он повисает в тишине комнаты будто гильотина. Эдвард не говорит и слова и Генри принимает его молчание за ответ. — Я знал, что когда-то настанет тот день, когда ты станешь нашей погибелью — юноша заметно вздрагивает, но не поднимет головы, под апатичным взглядом Генри. — Ты знаешь, что всё ещё есть шанс если… Эдвард не заканчивает предложение, его разбитый после кашля голос затихает на полуслове, не в состоянии произнести его в слуг. Слишком эгоистично, даже для него. Генри это и не нужно, он предпочел бы сделать вид, что никогда не слышал слов Хайда, однако пропустить подобное заявление мимо ушей как обычно у него не получается. — Этого не произойдет. Генри знает что прав, Эдвард тоже это понимает, поэтому не пытается сказать что-либо ещё и пространство между ними вновь погружается в тишину. Им больше нечего сказать друг драгу и единственное что делает Эдвард в конце, это соглашается. — Да, этого не произойдет.