Этот мир списан с моих пальцев

«Властитель науки не падший в грязи, это Антонис Говердский. Помнится мне, Сегодня познавал с ним историю, формирование некоторой вселенной, от которой мы и возникли. Чья душа служит еретикам? Безответственность. Ось, понять эти мотивации не в силах и проповедник, ни психолог, все они единой крови, правоты здесь нет. Будучи совсем опошленными, профессор дал волю странствия и представил экзотический фрукт, нацеленный соблазнить человечество — банан. Отрицать сиё величие нельзя, костлявое, гадость, тактильно было противно прикасаться, но его язык стремился вкусить плод, разузнать его истинное лицо, тайны и незадачи. Ему понравилось. И сужденные, как бить голову асфальтом, печатали целую статью, надумали великое средство, что избавило от костей эту гнутую пищу. Так и начинались бытовые дискуссии, от его воплощения ума, до бесконечной аморальностью со стороны детей, отдавшие последние слюни за пару доллар того времени: угробили Антониса и пожелали ему сухофруктов, бестолковость действий осудила нас в его глазах, когда мы нацелили взгляд на дубину, что прозвался в нашей семье «переговорник». Вдарив пару тумаков, мы ослепли. Нас — нет. Мы потерялись. Нас — осудили. Не мало важный товарищ Элиот, посредник вандализма 20 века, в чьи задачи входило разрушать хоромы отшельников. Удивительная история, политика сохранности труда не уберегло его от девиантности. Он сошел с ума. И вопреки всем отрицаниям, чудак, взбрызнув в свою длань яд, пьяным конём попятился назад, заворожился, орнамент блесков и лучей, узоры на листьях, они искрились и напролом сжирали рассудок, катаклизм бушевал во всех направлениях. Животный мир отнекивался: «Мы не враги ваши, позвольте нам сбежать!», — поздно было, схватился за живое и не заметил простого мальчика, парубок, одетый в дешевый кафтан. Голосил, як монстр, безобразною душой он пытался вылезти, боль, осуждения!.. Весь в крови, очи затмились и лишь нос шмякнул прощально. Элиот посмотрел на нас. Мы потерялись. Элиот посмотрел на нас. Элиот сказал: «Да будь вы прокляты, сатана, свиное рыло, руки не человечные! Да чела вы не достойны моего, подите прочь, полевых цветов вы не унюхаете! Подите прочь!». Мы — ослепли. Спустя не малое количество времени, украинский дидько скончался от потери крови, немыслимо, мы покончили с его эго, он оторвал то, что считалось его целым, однако впредь отказался от самого себя. Это был удар. Курьезности внимал служащий, который приписал эту непростую смерть к самоубийству. Отроду, поразил его мир, позже и он заразный стал. Наша задача крылась в некрытом, жить в согласии. Никто не позволял сделать этого. Мы потеряны из виду, дети, отголоски нетайной сферы прошлого, что как пузырь растворился в свету, пока тень опечаталась на стене и ждет покойно сумраков» Сегодня плавные сутки, ночь медленно сменялся утрецом. Птицы за эту поры растопили печи в гнездах, глаза крылись из-под крыльев, голодные отростки податливо открывали клювы, чрезмерно блуждая звеном по щекам материнским. Воздух с севера дул, прохлада, райское блаженство всего мира людского, нас так обучили, значит оно и будет таким: жара обозначает стойкое решение принять вызов стихие, но холодрыга всегда предпочитает равновесие. Столь непосильный гам доносился из уст ворон, они бушевали на низменности, выглядит, как танцы средневековой весны, як мужлан орёт на бабку, но при этом делит с ней пиво — зрелище естественное. Безответственные муравьи кругами бредили, им не хватило хаоса, куколок нет, а армии строй разгромил муравьед; круговорот не напрасный, эдакий ритуал кончины, пока мать помятая испускала газы. Лягушачьи брюшки озеленяли землю, их ловили, ели, но их популяция всё ещё наводит экологию в порядок. Не то, что гусеницы — сорванцы какие, как паразиты, губят своей красотой бестолковых людей, что воистину считают ловлей даром и хобби. Это, мы считаем, за неземную кару, боженька навалил на нас проклятие. Истрепанный паук готовит снова новую паутину над муравейником, наконец-таки они подохли, можно приступать к серьезной цели — строительству полноценной башни, но плохо будет воровать у мёртвых привилегию, лучше пусть муха сама одурманиться и даст себя съесть, так он и размышляет, знаем мы. знаем… Березовая роса в очередной раз не дает покоя цветам, они пьют каплю, хотят досыта отдохнуть, но этот завтрак стал давлением, он скачит, никто не растёт, так и погибали плантации. Голода нет? Есть. Предложение высмеевало дерево, оно не такое добродушное, ему казалось, что частица своих материалов, эдако стоит на вес углекислого газа, поможет всяким дорасти то их призвания. — нет! И столь дерзким паразит гриб, который корнями наметывает на эту подругу, уж больной быть ей привычно, пусть теперь в реалии кашляет, полных дур полно, ещё будет. Крестьянин мухомор и вовсе отдыхает, греется на малых лучах и кушает свои пироги земляные, надумывая, как хочет, чтобы его откусили; старушка лиса в шоке полном, то ли животное, то ли кто, не хрень же, хотя второе последнему не мешает — горько! Вкусив парочку, надоумив свою смерть, притворилась больной и сдохла. Хоронить собирались её всей природой, от муравьев неудачников, до птиц, что любопытно клевали первых. Но! На помощь ринулся эволюционный вид кошкообразных — кошка. Иронично, считаем мы, поэтому шутить на эту тему не собираемся. Полапала сородича и унесла к своим детям на экскурсию, как искренне и благословенно даст бог, они подставят левую щеку. Хотя, кому судить, разве что не рабкам, как они только не лопались от перепугу, сколько попыток было украсть их сладкие животики, никому не удалось, но знакомая хищница пару раз укусила приятеля щукулинского. Был он рад полон импульсов, дрожал як чёрт. Если отпустить целлофановый пакет в морскую фауну, догадаться можно, что он был последнем выходцем из своей семьи. Веяло в итоге свободой и общественностью, про двуногих обезьян сказать нечего, живут весело, хождают на работу, плюют в мусорку, курят при детях, потеряли доверие, в общем. Каслия в обычный промежуток существования процветала за счёт писательства, отсутствовал грамм желания обучаться иным технологиям. Музыка! Какоё прекрасное слово, ах Жанн Людвик Первый, какая прекрасная опера воцарилась в нашем доме, жаль что тебе не удалось запечатлеть её на бумаге, ах! Сверкали под неё утром, вечерами закрывали глаза, нет, не позвольте, это особенная композиция, сочиняй на пролом. Слышно пение птиц, что описано ранее? Крики и неистовые вопли. Это нечто схожее, лишь голос иной, он нежный, настолько же грубый, сложно описать чувство, когда ты недослушал произведение до конца… Пал периферийным взглядом ластик, натерся небось, снова всю ночь она клепала, не помню точно, что именно, мозг велел засыпать, но неотъемлемо искажусь — любовная лирика, стих. По-сути, нынешняя молодежь угнетает её признание, она не чает сознание в гражданской поэме, ей не выходно заниматься философией. Пустые, но оснащенные даром заботы бодрствования стихотворения, берут за душу. И пускай, не соблюдает девчонка всех правил, як пишет умничка: Дрозд не желуди клюет, сон лишь говор - Черствый хлеб, запитанный по уши хлор… В магии осознаю детально твой образ. Что желает собой вписаться в поэзию проз. Рифмоплетка, текстурная, это особый стиль, напоминает нашу с братьями писанину!.. Прям скомуниздила язык наш, как не гордиться ей только? Добавить бы к этому черновику пару струн скрипучих, унисон воцарился бы в квартире, а мать дала бы деньги на день рождение тёты Ирины… Больная, а родной сестры денег жалко, вот и выкручивается хозяёнка, творчеством занимается. Хвально-хвально, шо такое поведение живет в сердцах многогранного социума, уж не знать девчонке, как Есенин баловался, как мы только ему шлепком не надавали, ах, сочный звук, что пролетал к соседним квартирам, звон, да не трещит, а гудит болью! Грех не сообразиться с мыслями, что исповедь воли Христа, где он видел святу смерть свою не точный психологический удар: мы носим кресты на шее, а правильно ли? Весь мир, моя дорогая, так и устроен, проснись и пой, не зацикливайся на одном… Знаете, сложно соврать, ну нравится нам этот век, с богом!.. Сколько нового, от непроизведенных неоригинальных любовных сцен, до пика ужастиков и нанесения боли человеку посредством зрительного контакта с телевизором, понятно, це феноменальное явление, но стоит нам вспомнить, как немощно общались великолепные огурцы-писатели, горе-проповедники и не дарованные-инженеры в её сроки, можно словить шок. Что же ты сейчас делаешь, малютка? Шьешь шарфик? Мило. Перед выходом в гости, обязательно напомним ей, что машина — не мотор и матери нужно заправиться по дороге, найдет способ ускользнуть и останется Каслия без дня благодарения. — Каслия! — ненароком и снова мешает заниматься делом, похоже теперь ясно, в чём дельце то, — Быстро иди сюда! А, она та вы посмотрите, прыгнула с места, закружилась по комнате, в панике, что же натворила: «Да ничерта ты не сделала, мать истерит попусту», — хотели бы мы сказать, но духу не хватает, уж надобно хватила нам отцовского ремня за грубость, такого монстра и компьютерные гении не видели. Держась за ручку, она произносила под нос какие-та слова, на арабском, или это персидский, в какой век девочка начала говорить на этом языке, неужто шейх Шамиль в ней проснулся? Ветерок дует, не беги ты так, силы теряешь зря., а окно в комнате осталось на распашку открытым, скоро будет новая причина её напугать, дрянь полная, да и жалко, столько осуждения из пруда болотного. — Да, мам? — Хлеб не свежий купила, иди быстро только, возьми нормальный заводской и беги домой, что это такое, не мальчика родила, а такая безответственная! — по говору типичная истеричка, мы вам отвечаем всеми своими ногтями, голос словно готов сорваться, ей видимо в жизни хамили много, вот и пытается теперь верховничать над рабом-кровным… ладно, прозвучало не правильно, но на то и похоже, братцы. Молодая та такая, лет тридцати не дашь, ножки завораживающие, слов нет, в эпоху эллинизма ей присвоили бы титул новой греческой богини красоты, или её дочери. Жаль, что столь прекрасные на вид человеки помирают в гное собственных выродков, стареют, теряют свою превосходность… с её мужем, через год она станет ягой, даем слово. По лицу известно, будет мозгобойня, не зря язык к дёснам слюнявиться, готовиться узреть эпичную битву, перестрелка под снежной елью в заморозках, похищение, игра на выбывание, тьфу! — Иди сама возьми, пожалуйста, я доделаю своё дело, там чутка осталось, ну, пли-и-и-из! — Ты свихнулась? Папа будет есть без хлеба? А на завтрак что жрать будешь? Бегом. — Пожалуйста! — Уф, не девочка, а горе, иди, дура, тупая, маму не жалко, родила дуру, иди делай ей подарок, ты же её больше чем меня любишь, да?! Иди я сказала, чё ты лыбишься на меня, а?! Пошла прочь, нельзя уже., — столько негатива, мы осуждаем многократно её, нельзя быть кратче? Ой. Извиняемся. Краткость — сестра талант. Чувствуем боком, слезы накатываются к векам, ой бедняжка, девица, пожалуйста, сходи за хлебом; сей час осознал, что с моей стороны называть это боем было лицемерно, но на то это правда. — Ладно. Хорошо Опять сдержала в себе слезы… как она это делает, мы не можем понять, что за невероятная способность: когда Джебзухе не хватила копейка купить хлеба, он так плакал в отрочестве, лишь Аллах умиротворил его своей сурой, здесь вполне обычная особь и такая воля. Не первый раз наблюдаю, но в семье случай редкий. Нас всегда интересовало эта черта в ней, мы воплотились, дали памятку главному не много запустить малютку, пусть раскрепощает, почувствует себя опустошенной, нельзя так поступать с собой. Что? Нельзя! Действительно, как механизм запущен. Цветку лазоревый, как она, красна, но дивой интересна конструкция, что настой як сердце лечит. Помчавшись на кухню, разгневанная схватила пару сотен купюр, сдачу, которую они принесла домой, посмотрела на тарелку макарон, предназначенная папе и толком не одевшись, в тапочках, выбежала из квартиры. Лестницей вниз покатилась девочка, дошла до двери и вышла, мерза от утра. Ритмично схватилась за плечи и медленным, прогульным шагом пошла вниз по пешеходке, где находился продуктовый. Увидав гниющее тело животного посреди лужайки, с испугу вошла на проезжую часть, откуда её наругал пожилой водитель, мол, «следи куда идешь, машина собьет!». Этот денек стал хуже, всё так прекрасно шло для неё, жаль. Мы волнуемся, как бы она сейчас не страдает, но если глянуть на личико, можно увидеть только напряжение в области щек. Она расслаблена? И лишь однажды-ы-ы… Я помру. Мы будем вежливы, Я знаю. И только солнце с луной падут, Пока чаю матери не хлебнут. Шлепок. Она свихнулась. Опять нарочные слова! Хватит желать себе смерти, боже, что с вами не так, может ли каждый правый нормально прожить эту чёртову жизнь! Что ты заплакала, а! Проси прощения, что не дал навязчивым мыслям тебя растопить в отчаянии! Тварь! Гадина! Ты знаешь, сколько от таких слов несчастных инцидентов! Будь проклята! Затмись! Ослепни!