mon ami, je te detruirai car je ne t'aime pas, je ne t'aimais jamais, je veux ta mort

— ты когда нибудь мечтал убить меня? — и в мыслях не было, — а сам отворачивается, грезит наяву, как наконец пускает чужую кровь — и так долгожданно она льётся вниз по шее и до ключиц и ниже не течёт, будто что-то её останавливает, но отнюдь не одежда, что-то незримое и могущественное — жажда жизни, быть может? — я счастлив это слышать, — рк вздрагивает и дёргает плечами от холода. — иногда, когда ты смотришь на меня, я начинаю тебя бояться. но потом это проходит. как я рад, что все мои страхи — в моей голове, и только! “а в моей голове — отчаяние, которое мне не терпится выпустить наружу“, — со скрипом думал гэвин и ощущал себя по меньшей мере пандорой, но не такой беспечной, а великомудрой и рассудительной — у такой в коробке на дне не останется ничего. любуйся, мир, на мои грехи и принимай их с улыбкой, хотелось закричать ему. хотелось оглушить всех, кто когда-то затыкал ему рот, хотелось ослепить всех, кто когда-то загораживал ему солнце. он вышел на поверхность и вышел гордо, будто знал, что его здесь ждали, будто сам ожидал своего появления с тем же восхищением и затаенным дыханием. кто он, вышедший из преисподней — новый идеал или забытый антиидеал — ты совсем не злой, — вдруг улыбается рк , и глаза его загораются. — ты хороший человек. «- вот умора», — успелось подумать гэвину. он идиот, раз до сих пор ничего не понял. не понял громкий хруст костяшек, лязганье зубов и ножей, когда сталь бьётся, чтобы становиться горячей и острой: горячей — чтобы кровь закипала, острой — чтобы раз и навсегда. репутация у него, конечно, отменная, даже жаль её портить: если бы не жгучая навязчивая идея, с рк можно было бы зажить в своё удовольствие, любовь не до гробовой доски, но до летального исхода — чьего-нибудь будет достаточно, пожалуй, — ну а потом разбежаться с чувством неудовлетворённости, словно ты что-то важное потерял навсегда. но гэвин так не умел никогда, он убегал до того, как появится это чувство, он вообще мечтал жить с наслаждением и без сожалений, ибо так живут только черви, а он выше их, выше всех остальных: и неспособность убить того, кто мешает ему творить зло своей чистотой и добротой, ущемляла его, оскорбляла его достоинство, мучила душу. он злой — ему говорят, что он добрый; он пустит пулю в лоб — ему скажут спасибо; он перережет глотку, оскалясь — ему ответят «ерунда, заживёт». смерть другого не избавит его от преграды, потому как она не снаружи, а внутри, стоит недвижимой китайской стеной, над которой веют ветра и летают чёрные птицы. ему нужно разрушать, он живёт этим, он живёт смертью и страданием, а рядом стоит рк с открытой головой, и мягко говорит о том, какой же гэвин добрый и как ему повезло быть с таким замечательным человеком — скажи мне, ты совсем слепой? рк, кажется, не слышит. — мне нужно позвонить и он, закуривая вторую, одним пальцем попадает по контактам и щебечет что-то в трубку, прохаживаясь туда-обратно по тротуару. гэвин думает, что рк повезло, его прогулка пришлась на зелёный свет, а значит, кого-нибудь сегодня он осчастливит. он пока всего-то размышлял об этом, но мысли, мысли его были тревожными, пугающими. ломал голову над тем, какие слова подобрать, как признаться в том, что не нуждается в признаниях - и ощущал, что даже здесь ему приходится совершать излишние действия, мерзкие, отвратительные шаги навстречу истине, чтобы преодолеть расстояние вытянутой руки... излишество и пошлость, то, что он ненавидел сильнее всего на свете. «– я тебя голыми руками придушу, и ничего во мне не дрогнет, слышишь? я не выношу больше твоего присутствия, твоего запаха, ох, господи, ты так отвратительно пахнешь по вечерам. раньше я мечтал о том, чтобы ты меньше курил, теперь же я мечтаю лишь об одном – чтобы ты задохнулся к чёртовой матери, пока делаешь очередную затяжку. почему табак – это настолько медленный, будто ползучая змея, яд? вот бы он поражал мгновенно. я бы не терпел сейчас тебя рядом. я хочу тебя оттолкнуть, но мне не хватает слов, чтобы сказать об этом, поэтому лучше я тебя придушу – без лишних монологов, без объяснений. я понадеюсь, что ты и так поймёшь меня, ведь самое важное - это вовремя уйти…» глупость, пошлость, откровенное дурновкусие — не хватало ещё изъясняться на иностранном языке в письмах. mon ami, je te detruirai car je ne t'aime pas, je ne t'aimais jamais, je veux ta mort. они идут вместе в какой-то бар, прогуливаясь за руку — будто бы невзначай, ах, тут так скользко, дай-ка я облокочусь на тебя, чтобы не подскользнуться, ведь ты знаешь, я ужасно долго восстанавливаюсь после травм (а уж об этом гэвин знал), я не хочу быть калекой, я и так еле хожу — посмотри на мои колени… иногда, когда гэвину надоедало думать об уничтожениях, он думал о том, как ему стать счастливым. для этого ему, пожалуй, и понадобятся чьи-то колени, чья-то тёплая рука и мягкие губы — а ещё, возможно, отсутствие голосовых связок, такая себе безголосая кукла — чем не образец? большие глаза будут искриться пониманием, а иного гэвину и не нужно — он желал, чтобы хотя бы один человек на этой земле его понял, понял так, как он понимал себя сам: тогда неминуемо прощение, тогда неминуема любовь. — а знаешь что? ты так добр, что соврал мне, чтобы я не расстроился, — пьяный смех. — ты соврал мне, когда я спросил, хотел ли ты убить меня. я ведь знаю, о чём ты постоянно думаешь. — ну что же ты такое говоришь, — мягко улыбается гэвин, а у самого бьётся пульс у виска. — ты такой добрый, такой заботливый, — рк водит пальцем по краю стакана. — но у тебя не получилось позаботиться обо мне в этот раз. ты расстроил меня. но раз ты такой хороший, ты будешь просить у меня прощения? — я могу, — гэвин слабо понимал, но под дудку плясал, втайне опасаясь, что заслушивается игрой крысолова. — я не сомневался… знаешь, я хотел бы кое-что тебе подарить. но обычные подарки скучны, ты их не примешь, я не хочу, чтобы ты их передаривал или избавлялся от них ещё каким-то образом, поэтому пообещай, что испробуешь прямо сейчас, как только мы выйдем на улицу… мне нужно покурить. на улице опять дождь, зонт воображаемый, чтобы было не так одиноко мокнуть на тротуаре: а в руках у гэвина красивая коробочка размером с ладонь, внутри — холод. — она должна обжигать, — не сводя внимательного взгляда с рк, цедит гэвин. он знал, что в коробке. на дне не останется ничего. — сейчас ужасная погода, а завтра будет снег, ты слышал? я смотрел утром новости. — если она не обжигает моих рук, я не собираюсь ею пользоваться, — продолжает гэвин. рк приподнимает бровь. — ты ведь хотел извиниться. я прошу принять этот подарок. открой и посмотри. красный бархат — господи, где ты вообще это взял? — и лезвие, обтянутое ленточкой. гэвин не выдержал и сплюнул. — ты смеёшься надо мной? — вовсе нет. ну, как, достаточно острая? — не знаю, — гэвин задумчиво вертит лезвие в руках. — сейчас проверим. рк заносит руку — и она в мгновение соединяется со сталью, сигарета тлеет, металл отражает огонь. у рк — опять пятна на кроссовках, полушубок гэвина стал ещё пятнистее, а улыбка — мягче и искреннее, не такой, как раньше — нет и тени юродства, есть бесконечная вечная благодать на лице, его устроило извинение, он простил — он был невероятно счастлив. он плакал и улыбался, где-то вдалеке выла скорая, спасительным горном разрезая уличную пустоту, но никто из них не желал спасения. всё было предрешено изначально, всё так, как должно быть, кажется, рк собирается вернуться назад — счёт не оплачен — a уши гэвина краснеют — то ли от удовольствия, то ли от смущения, то ли от переполняющего его чувства страха... то ли от всего сразу.