terms&conditions

– Я хочу поговорить с тобой о Чимине. И ладно, год назад Чонгук был бы удивлен и заинтересован – при чем вообще Чимин к нему – но сейчас это вызывает только раздражение и разочарование. Он, конечно, не настолько наивен, чтобы думать, что кто-то хотел бы поговорить с ним о нем, Чонгуке – знаешь, парень такой весь в черном и с чернилами, вытекающими из-под рукава толстовки, стоит вот сейчас перед тобой – но так хотелось бы, чтобы хоть кто-то, даже ебаный Чимин, спросил бы. – Да, я слушаю. Впереди пара композиции, листки с незаконченной оркестровкой переминаются между пальцами – и в голове его «ты такой старомодный, Чонгук-а», объяснил бы еще кто, почему шершавая решетка нотного стана и карандашный горох хуже пиксельных канатов и нот одна к одной – и Чонгуку стоит спешить, если он хочет попросить преподавателя посмотреть работу перед парой. Тэхен перед ним тоже будто помятый: взятый небрежной рукой, скомканный и выброшенный в коридор – и все в нем так изгибается да искривляется, что не прочтешь ни слова из его наверняка заготовленной речи. Не распрямляется и не разглаживается, но за рукав тянет в сторону к окну, вокруг которого чертова буферная зона холода; из желающих отморозить зад, похоже, только они. – Так что Чимин? – подгоняет. Чонгук готов поспорить, что может ответить сам. Чимин – такой. Такой красивый, умный, дружелюбный. Такой, от одного взгляда на которого внутри рвется и ломается, и больно – о, Чонгук знает, насколько – но так хорошо, что проще вырвать сетчатку, чем глаза отвести. Такой, который вроде и близко, мило машет и разрешает «хеном» себя звать – и другие радуются, а у Чонгука голос до сих пор в середине изламывается – но смотрит так, что понимаешь: недостоин, тебя недостаточно, он просто позволяет быть рядом. Чимин лучший. Студент потока, танцор в своей группе, парень. Про последнее шепотками по коридорам слухи рассыпают, Чонгук горсти находит под своими ногами, куда бы ни шел, поскальзывается на «почему он?» и «что в нем такого?» и шагает дальше. Никто не знает. Все хорошо. Он, Чонгук, единственный человек, которому Чимин не лучший студент, а лучший в мире – «мой» дрожит на языке, подкидываемое туда каждое утро, аффирмация, в которую самому трудно поверить – парень. Чимин сам его выбрал – не то, чтобы у Чонгука и за сто лет скопилось бы достаточно уверенности подойти к нему – сам позвал погулять, сам узнал его любимый фильм, сам встречал каждый день после пар, чтобы по кампусу к общежитию довести – Чонгук, глупый, неуверенностью внутри исходящий, все уверял, что ему недалеко и нестрашно, не нужно время тратить, пожалуйста – сам поцеловал, сам сказал, что они встречаются. Чонгук счастливый, наверное. Он не знает, то ли зовут счастьем, что его так возвысило, он будто над паркетом ходил и все «что в этом замухрышке такого» шариками мимо прокатывались, его не задевая, потому что Чимин – мой парень Чимин – остальные руками отводил, чтобы Чонгуку хорошо было. Чонгук не спрашивает, да и у кого же, блять, спросишь, почему со временем не то, что вниз падает – рушится, постепенно, естественно, и Чиминовы пальцы все дальше – «понимаешь, Чонгук-а, я такой человек, мне это нужно» – и в голове на мелодику Бетховенского судьбиного стука стучится мысль, что Чонгук виноват. Он ведь – ну – парень такой весь в черном и с чернилами, вытекающими из-под рукава, из примечательного только темнота по предплечью размазанная и улыбка, которую ни одни брекеты не исправили. Чонгук как все, и почему – за что – Чимин с ним до сих пор не понимает. – Понимаешь, я, – горло прочищает, – не совсем понимаю, зачем это делаю, но сказать, мне кажется, должен. Чонгук на него не смотрит. Тэхен из Чиминовой касты жителей верхних частей списков успеваемости и на удивление не заманенных еще в агентство. Чонгук знает, что от взгляда на него будет печь и жечься то, что на изнанке подписано Чиминовым «ты такой обычный», поэтому лучше не, да и толку, если все, что тот скажет, заранее произнесли сотни других. – Чимин тебе изменяет. Тэхен настолько оригинален, что Чонгука задевает. Хоть и все подписи на теплом и нежно-розовом внутри про это – недостаточно, не такой, нужно лучше, может постараешься – они горят на чужих словах и искры по буквам тонкой ниточкой, прижигая наивно открытое и выставленное напоказ. Интересно, он сам додумался или кто-то подсказал, что бросить в оленьи глаза, чтобы слезами наполнились и те дрожали на краю века, бликами по радужке расходясь? Как из него выжать-выдавить рыдания и истерику, выбить из легких крики и жалкие отрицания «он не такой» и едва слышное «у нас любовь», подбить ноги, крепко на земле стоящие, и толкнуть вперед, смотря на рваные неровные шаги, сбивающиеся в середине на бег до ближайшего туалета, чтобы закрыться и никого не видеть. Позже зайти в туалет – такой же, как и был, когда Чонгук в него влетел, без следов битья и покореженности, если не считать Чонгука – и посмеяться, как забавно получилось. Смешно ведь сказать Чонгуку, что он, замахнувшаяся на святое замухрышка, на самом деле все у того же подножья их иерархической пирамиды, прыгающая и орущая к ним наверх, что они мудаки. Комедия. – Жаль, – плечи идут вверх вразнобой, Чонгуку все-таки немного больно, – но я ведь не идиот. Впереди пара по композиции, на которую он уже опоздал, но спешит. Листки с незаконченной оркестровкой переминаются между пальцами, и карандашный горох идет на сгибах мраморными трещинами, и что-то в Чонгуке ему вторит. Чонгук знает: Чимин просто такой человек, ему это нужно. Еще: у каждых отношений свои условия, на которых они построены. Чиминовы условия он уже принял.