и Небеса не мудрее смертных

- Интересно, как живётся там, внизу... Он снова говорил сам с собой. Никто никогда не отзывался. В башне, сотканной из эфира, не было другого собеседника, кроме как собственное чистое сознание. Шли годы, столетия, тысячи и тысячи лет проходили, не оставляя следов на бледной, мягкой как шёлк ангельской коже. Как давно он заперт? За что приговорили его вечно смотреть за жизнью чужой без права на свою собственную? Ответить было некому. Он видел кровавые бои на арене, где на потеху публике гибли отчаянные воины. Видел свысока учёного, сделавшего открытия столь невероятные, что пришлось заплатить за них пламенем опалённой кожей. Видел роскошь аристократов и бедность простого люда. Видел расцвет и падение империй великих. Тысячи прекрасных закатов и рассветов. Боль и смерть. Предательства, алчность, ненависть... Но так же и любовь. Смех, радость, искренность. Помощь бескорыстную. И счастье. Счастье, от которого он сам, заточённый в этой божественной тюрьме, был так далёк. Счастье, к которому он сам не имел отношения, хотя и был его достоин, возможно, более всех живущих. Оглушительный грохот даже в своей темнице услышал ангел. - Что ж, раньше такого не бывало. Он не видел то, что творится там, за эфирными стенами. Но точно знал. Он понял. Он такое не раз видел. У людей. Только это теперь был не сон, не виденье из мира другого, далёкого. Он метался по комнате, из света сотканной, налетая на стены невидимые. Та белокурая девочка, наверно из века семнадцатого, сказала бы, что похож он на птичку певчую, что в неволе людьми содержится. Но до сих пор норовит вырваться. Он не может молчать, он должен сказать им. Он видел жестокость, смерти. Он знает, что боль лишь приносит борьба эта, и что должен остановить любой ценою это. Теперь и Небеса сотрясает война.  А он остаться в стороне не может, слишком много он видел боли...