Чистый лист

      — Ну что, всё сидишь? — спросил он, усаживаясь на краешек клавиатуры.       — Сижу, — я виновато улыбнулся и развел руками.       — Ага, — удовлетворённо кивнул он и еще немного посидел в тишине, о чём-то видимо, задумавшись. Я тоже вежливо молчал.       — И что, много написал? — наконец спросил он, разворачиваясь, чтобы заглянуть в монитор, на котором гордо белел чистый лист ворда.       — Как видишь, — еще одна виноватая улыбка.       — Угу, — и снова молчание. — А у нас, знаешь, кадровые перестановки. Меня тут повышают, вот, попрощаться зашел. Ты особо не переживай, тебе скоро новенького пришлют, только ты уж на него не сильно ворчи, ладно? У нас стажёров мало.       — Хорошо, как скажешь. Ты будешь заходить в гости?       — Не знаю. Я постараюсь. Ладно, счастливо оставаться, пошёл я.       Он слез с клавиатуры и бодренько потопал куда-то за монитор.       Всё как всегда, только я его больше не увижу. Вряд ли он ещё зайдет — у музов работы больше, чем у форнитов, хотя она, бесспорно, интереснее. Иначе бы форниты так не жаждали повышения. Ну что ж, мне остаётся пожелать ему удачи и ждать новенького. Стерпится — слюбится, как говорится.       Я настолько погрузился в свои мысли, что не заметил, как у меня появился мой традиционный гость Женя.       — Привет, писака! Есть чо? — спросил он деловито и тоже заглянул в монитор. И поморщился, увидев всё так же чистый лист. — Чёрт тебя дери, даже спереть нечего, — наморщил он нос.       Женя был синтаксическим вампиром и очень любил воровать у меня запятые. Хотя почему — «воровать»? Я же прекрасно знал об этой его страсти. Но сегодня было пусто.       — Чёйта ты?       — Он ушёл. Его до муза повысили.       — А-а-а… Тогда понятно. Сочувствую. Сколько он у тебя проработал? Год? Два?       — Точно не помню, но больше. Лет пять.       — Да-а-а, серьёзно. Но тебе же должны прислать замену?       — Должны, но у них там стажёров мало.       — А-а-а, ну тогда да, подождать придётся. Но я завтра всё равно зайду, вдруг сам насочиняешь чо.       — Заходи, конечно, только я в сочинятельстве не уверен.       — Да ладно те, сказали, значит — пришлют. Ну, бывай! — махнул Женя рукой и скрылся там же за монитором.       Я просидел за чистым листом всю ночь.       Безрезультатно.       Ни слова.       Следующая ночь была не более плодотворна, и следующая за ней — тоже.       За это время мне дважды звонил редактор и ругался, что если так будет продолжаться, то я сорву все сроки. Я всё с той же виноватой улыбкой кивал в трубку, но не мог вымучить из себя ни слова.       Стажёров не было. Зато было письмо от Профсоюза Муз и Форнитов, что они де извиняются, но свободных работников у них категорически нет.       Снова приходил Женя. Посмотрел на белеющий на экране прямоугольник, ушел и вернулся с бутылкой коньяка. Пришлось и мне доставать заначку, не одному ж ему пить, в конце-то концов.       Назавтра я опять зависал перед монитором, мучался похмельем и со страхом ждал звонка от редактора.       — Ты что, так и сидишь? Мог бы и позвать, я бы тебе по старой дружбе помог. Давай быстро, клаву в зубы и почесал! У тебя когда срок сдачи? Когда-а-а? Ой, муда-а-ак! Пиши, горе луковое!       — У тебя же вроде повышение? — спросил я, поставив последнюю точку и открывая почтовик, чтобы сбросить текст редактору.       — Да не могу я тебя так оставить, чё я, не знаю тебя, что ли? Я ж так и думал, что ты без меня все сроки сорвёшь.       А потом мне звонил редактор, хвалил и говорил, что мой текст даже не правили, отправили в номер как есть, а я виновато улыбался и молча кивал в трубку…