От Сердца и до Звёзд

Агата точно не знала, что чувствовала к этим рыжим, встрëпанным волосам и созвездиям из веснушек по всему телу. Но она с уверенностью могла… Нет, не сказать, написать, или даже бесшумно завопить ледяному ветру о том, что ей нравилось, когда Джетт её обнимал и прижимал к себе, когда он рассказывал истории и улыбался, едва она начинала беззвучно хохотать. Ей нравилось засыпать с ним в обнимку на диване, ей нравилось слушать его песни, ей нравилось слушать его, ей нравились его восхищенные взгляды, когда она занималась делами в мастерской. Ладони Джетта с аккуратными, длинными пальцами скользили по её рукам и плечам, и это согревало сильнее плаща. Снег тихо хрустел под ногами, а мелкие снежинки продолжали валить со светло-серых небес. Джетт вёл её в сторону леса, и Агата покорно шла за ним. Подбитые мехом полы плащей заметали за ними следы. Белая тишина давила на плечи, и Агата жалась к Джетту, тихо радуясь тому, что он обнимал её в ответ. — Еще чуть-чуть, — тихо шепнул Джетт. Агата кивнула. Её не волновало, когда они дойдут. Она растворялась в руках Джетта и в этой тишине. Когда они оказались на усыпаной пушистым снегом, точно перьями, опушке, Агата ощутила себя так, словно с головой нырнула в пруд. Везде все белое, лишь тëмные, голые ветви деревьев разрезáли эту белизну. Руки Агаты тоже белые, как и рубашка, а волосы и одежда тëмные. Она сливалась с господствующей тишиной как видом, так и невозможностью издать ни звука. Словно она — часть снега, часть ветвей и госпожи Тишины. — Тихо, да?.. — Голос Джетта чуть хриплый, похожий на мелкий осенний дождь, стучащий по алым ягодам рябины. — Я давно хотел тебя сюда сводить, да никак возможности не было. Смотри. Агата млела от его слов. Щëки его были красными, и она с каким-то тëплым чувством догадалась, что такими яркими они были не только от холода. Джетт указал на покрывало снега и вдруг звонко замурчал какую-то простенькую мелодию. Из-под снега прямо на глазах начали прорываться цветки, и Агата с круглыми глазами смотрела на то, как они росли. Источающие бледно-голубое свечение, маленькие, на длинных стеблях, чем-то похожие на незабудки, держащиеся на тонких-тонких проволоках. Джетт перестал петь. Агата провела по цветам ладонью, и они отозвались тонким серебряным звоном, который сложился в мелодию. Ту же, что только что напевал Джетт. Агата почувствовала зуд в носу и от переизбытка эмоций положила голову ему на плечо, обняла. Какое-то время они просто стояли и слушали эту мелодию, которая мягко развивалась по черно-белому царству тишины. Нота за нотой, и Агата с Джеттом, разом прекратив обниматься, подняли взгляды, уставившились друг на друга. Они услышали в этой мелодии слова. «Любовь от сердца и до звёзд.» Джетт туманно повторил эту фразу дрожащими от холода губами, и Агата, отбросив все мысли, взяв его ладони крепче, поцеловала его. Чутко и мягко, отдавая все силы на то, чтобы не всхлипывать. — Агата… Она подняла его ладонь, вжалась губами в костяшки и горячо зашептала, как никогда жалея о том, что не может кричать: «От сердца и до звёзд.» Когда по щеке Джетта прокатилась слеза, а он сам с шокированным видом осознал, что стоит и плачет, Агата чуть наклонила голову вбок, мягко улыбаясь: «Чего ты? Я же тут, рядом, зачем же плакать?» Тишина оплела тонкими золотыми нитями их узкие запястья, обязав их всегда быть рядом, хранить себя друг для друга и сохранять чёрно-белую тишину. Вместо слов — мягкие касания кончиками пальцев и поцелуи. Для Агаты — поцелуи в созвездия из веснушек, для Джетта — поцелуи в крохотные родинки. * Джетту определенно точно нравилось целовать родинки на руках Агаты, заплетать её волосы, убирая иногда их вперёд для того, чтобы ткнуться носом в её шею и вдохнуть запах её кожи. Агата пахла снегом, ледяным ветром и деревом. Джетт точно любил шипеть на служанок, которые собирались каждый раз помочь Агате надеть какое-либо сложное, пышное платье, предпочитая самому затягивать ей корсет, завязывать шнуровки («Да во всём дворце больше никто не завязывает узлы крепче меня! Генри не в счёт!.. Ой, молчи лучше…») и вдевать ей в уши длинные серьги. Она была прекрасна в пышных платьях и изящно расшитых корсетах, когда величественно выслушивала от едва ли не всех людей тихое, возмущённое и непонятливое «Агата, вы же умная, самодостаточная леди, — тут эти люди обычно кидали быстрый взгляд на широко улыбающегося Джетта. — Зачем же вы подобрали с улицы этого… Подбитого кошака?..» А Агата? А Агата однажды гордо выплеснула в лицо мужчины с подобными претензиями бокал вина, улыбаясь максимально мило. Джетт тоже выслушивал подобные комментарии, и не всегда люди стремились донести до него информацию мягко и легко. По итогу Джетт просто плюнул на них и выслушивал с серьёзным видом, кивая, изображая искреннюю грусть, а на следующий день, ведя Агату под руку и целуя уголок её губ, разводил руками, мол, какая досада, эта чертовка меня всë время соблазняет! Она казалось ему красивой до одури и родной тогда, когда склонялась над столом в своей мастерской, сосредоточено разглядявая бессмысленные для Джетта детали. У такой Агаты морщинка меж густых бровей, надоедливая прядь, выбившаяся из пучка, рубашка Джетта, открывающая вид на её ключицы и висящий на шее круглый медальон с изображëнным на нём человеческим сердцем. У Джетта такой же медальон, но с гравировкой в виде скопления звёзд. Так ведь и выглядит их любовь. Пламенное сердце, не жалеющее своих тонких рук, доводящее свою разум до изнеможения ради счастья и улыбок других людей и сияющие звёзды, приносящие радость и веселье, тонко звенящие, поющие и вливающие в души всех вокруг светлую, улыбчивую печаль. Несмотря на их снежную любовь, у них бывали ссоры. И пускай Агата не могла кричать, не могла задеть его словами, для Джетта каждое её беззвучное движение губ было хуже клинка под ребра. Он не мог спокойно смотреть на то, как она, кусая губы и смаргивая кипящие слезы, строчила на табличке всë то, за что Джетт провинился, все свои мысли и переживания. И Джетт сам начинал плакать, обнимал её, шептал ей на ухо бессмысленные извинения, называл себя самыми последними словами, клялся во всякой чепухе. И все обиды заканчивались на этой точке — объятья. Затем или горький сон, во время которого все мерзкие эмоции выветривались, или крепкий-крепкий травяной чай, растворяющий слезы, в витиеватом дыме которого путались их мысли. Джетт смотрел на такую Агату, с пятнами краски на штанах, мозолями на руках и острым, едва не хищным взглядом тёмных глаз, и не сдержался. Подошёл, сел на пол и положил голову ей на бедра. Окончательно расслабился, когда её грубая, совсем не нежная ладонь накрыла его щеку, начала мягко оглаживать. «Потерпи, ещё немного осталось. Я сама уже не соображаю, спать хочу.» Когда Агата совсем устала и решила отложить работу на завтра, то они с Джеттом ушли к ней в покои и заснули прямо на диване. Распущенные волосы Агаты с набившимися в них мелкими опилками тёмным водопадом стекали по груди Джетта куда-то с дивана, на концах завиваясь крупными кольцами, чуть-чуть не доставая до пола. Агата спала. Джетт ощущал каждый удар её сердца.