Семнадцать букв.

      Дима Позов никогда и никуда так не торопился, не превышал так безбожно скорость, не выжимал из машины всë возможное, сжимая руль до побелевших костяшек. В голове шумным роем крутились два слова «успеть» и «помочь», заглушая любые другие мысли. Два слова — это очень мало, но сейчас их казалось слишком много для одного человека, который посреди ночи получил от лучшего друга короткое сообщение: «Прсти мкня, Поз. Устал».       Он проснулся от звука уведомления, едва разлепил глаза, чтобы прочитать эти чëртовы семнадцать букв, и остатки сна моментально исчезли. Ему понадобилась ровно минута на осознание и пара мгновений на сборы. Пока объяснял жене, что нужно срочно вызвать скорую на адрес Антона, Дима успел подумать, что врежет Антону прямо на месте, если застанет его за попыткой что-то с собой сделать.       Дальше всë как в тумане: движения чисто на автопилоте, красные сигналы светофора, тремор, окровавленное тело на асфальте. И больше никаких мыслей. Ни одной. Приехавшая тут же скорая. Боже, Дима Позов очень давно не был так счастлив, как когда узнал, что сердце Антона продолжает биться, пусть и слабо. Счастлив и зол, на себя и на Антона. Дальше реанимация, бессонная ночь. Полное нежелание ехать домой.       Он помнит, как воевал с персоналом больницы, чтобы получить больше информации, и при любом удобном случае не забывал упомянуть, что он врач. Ну и что, что стоматолог? Какая разница-то? Врач и есть врач. Не смотря ни на что, та крупица информации, которую всë-таки удалось отвоевать, давала надежду. Больница, в которой ты работаешь стоматологом — очень даже неплохое место. Да, рутина, но всë спокойно и тихо, по большей части. Не действует на нервы. В отличие от больницы, в которой находится твой лучший друг, совершивший попытку суицида. Оказаться по ту сторону больницы в таких обстоятельствах было страшно, больно, но вот он здесь.       Если бы не так — было бы легче. Если бы это было, ну например, плановое вмешательство, или нечто необходимое, от людей не зависящее. Аппендицит, например. Антон бы боялся, очень сильно, Дима бы успокоил его, заверил, что всë будет хорошо, а после зашëл бы в палату с улыбкой на лице и целой тонной несмешных шуток, чтобы Антон не смеялся. Чтобы просто разрядить обстановку. А Антон засмеялся бы всë равно. Ему было бы больно, но он бы мужественно промолчал. Дима бы всë понял и перестал шутить. Только вот ситуация совсем не такая.       Дима Позов отлично помнит момент, когда его наконец пустили в палату к очнувшемуся Антону. Бледному, как сама смерть, увешанному датчиками и проводами. Он смотрел в потолок абсолютно пустым взглядом, таким, будто вовсе потерял возможность видеть, витая в мыслях, ожидая, что это снова врач. А затем медленно повернул голову, чтобы проверить, почему же так затянулась тишина. — Тош, привет.       И Антон не смог не засиять, насколько вообще тогда мог это сделать. Не смотря ни на что. Он видел, насколько измотан Дима, сам чувствовал себя просто ужасно, не чувствовал ног и с трудом мог говорить, но всë равно не сдержал слабой улыбки.       И Дима хотел бы ответить так же искренне, но просто не смог выдавить из себя ничего, кроме вымученной улыбки с подрагивающими уголками губ. Чтобы скрыть этот мелкий признак слабости, он вернул спокойное выражение лица и нашëл в себе силы наконец дойти до стула рядом с койкой. Осторожно присел и потом только понял, что не знает, куда деть взгляд и что сказать. Привычный стиль общения с тонной сарказма не подходил никак, да и не хотелось особо. — Поз… — тихо прохрипел Антон.       Дима испуганно повернулся к нему, всматриваясь в черты лица, словно бы на секунду выпал из реальности, пока всë же не пришëл в себя. — Что такое? — Пожалуйста, прости меня, я, — продолжил Антон, делая большие паузы между словами. — я такой идиот.       Он вздохнул и затих, ожидая какой-нибудь реакции на свои слова. Несколько секунд не происходило ничего, но затем выражение его лица за несколько секунд сменилось с печального на виноватое, стоило Диме поставить локти на колени и спрятать лицо в ладонях, вместо ответа. Тогда-то Антон почувствовал себя действительно виноватым, не достойным прощения. Эгоистом. Словно его лучший друг собрался отчитать его, как мальчишку, и уйти, оставив его в одиночестве. Может он даже заслужил, может… — Не надо извиняться. То есть, нет, если ты хочешь, то я принимаю твои извинения. Я уже простил тебя. Хотя я и не злился. То есть злился, но.       Дима издал что-то похожее на тихий неодобрительный рык, выпрямился, проведя руками по лицу, и вымученно посмотрел на Антона. Антон, в свою очередь, выглядел так, будто только что прочитал задачу по высшей математике, в которой не было ни одной цифры. — Господи Иисусе, никогда бы не подумал, что когда-нибудь будет так сложно говорить с тобой. — неловко сказал Дима.       Он знал этот взгляд. Нехорошо. Этот взгляд означал, что Антон решительно ничего не понял, а это означало только одно — придëтся объяснять. Хорошо бы понять как. — Дим? — Да, я хотел сказать, — продолжил он со вздохом. — Я злился, мне было больно, но это не так важно, как то, что ты жив. Ты намного важнее всей этой ерунды, понимаешь, Шаст? Я тебя не виню, просто скажи мне честно. Ты собираешься сделать это опять?       В палате повисла непонятная неприятная тишина, нарушаемая шумом приборов и гудением ламп. Дима чертовски боялся получить положительный ответ, но страшнее всего было бы услышать заветное «нет», если бы оно оказалось ложью. Уже несколько ночей он просыпался, увидев во снах смерть Антона. Он умирал у него на руках, умирал в карете скорой помощи, умирал в реанимации. Постоянно умирал. В мучениях, истекая кровью и задыхаясь. И каждый раз, просыпаясь, Дима долго приходил в себя в попытках отличить реальность от выдумки. — Нет.       Дима молился, чтобы это была правда. Всеми фибрами своей души на это надеялся, но не решился переспросить. Может боялся получить иной ответ, а может не хотел лишний раз давить на Антона, проживающего не лучшие свои времена. Или было что-то ещë, о чëм он совершенно не хотел думать. Говоря начистоту, он вообще не хотел ни о чëм думать, потому что в голову не лезло ни одной хорошей мысли.       Дима помнит, как рассказывал потом ещë часа два всякую ерунду, только бы подольше остаться у Антона. Помнит, каким уставшим, но невозможно счастливым он выглядел. Пожалуй даже слишком счастливым для того, кто буквально только что побывал в реанимации, а теперь вынужден слушать рассказы про детей и глупые вопросы фанатов в инстаграме, без возможности куда-нибудь от этого деться. Но он бы остался, даже если бы мог уйти.       Дима помнит, как его силой выгнали из больницы, когда вышли часы посещения. Помнит, как снова воевал с персоналом, но уже не серьëзно, чтобы только поднять настроение Антону. Помнит его осторожный хриплый смех, тихий и слабый, чтобы не было больно, но искренний. Как он уходил домой в тот вечер, довольный собой, с напускной строгостью приказав Антону скорее выздороветь, даже не пытаясь сдержать улыбку.       Дима помнит, как приносил в больницу всякие мелочи, чтобы скрасить Антону дни лежания в койке. Сначала строго по наставлениям врачей, ничего лишнего, а потом стал потихоньку таскать запрещëнку. Он понимал, что это вредно, что нельзя. Просто не смог отказать Антону с его жалобным тоном и круглыми глазами.       Дима помнит Антона на инвалидной коляске. Антона, который выписался из больницы совершенно другим человеком. Словно перезагрузился, побывав на грани жизни и смерти. Может из-за удара головой, или может он что-то и видел в отключке, но никогда об этом не говорил. Он и правда больше ничего не пытался с собой сделать, а об этой попытке всегда говорил так, словно это было какое-то наваждение.       Дима Позов на всю жизнь запомнил, как проснулся однажды ночью от короткого сообщения: «Прсти мкня, Поз. Устал».