In the morning

***

      Говоря совсем откровенно, Бомгю действительно нравилось считать людей вокруг себя идиотами, не способными ни заметить очевидного, ни сделать верные выборы, ни адекватно оценить складывающуюся ситуацию и обстановку вокруг. С другой стороны, эти же окружающие люди даже не пытались быть умнее и хотя бы стараться видеть дальше и глубже, словно бы довольствуясь положением никудышных тупиц, способных лишь на жалость к самим себе и литры слез, пролитых из-за неспособности найти выход из сложившейся ситуации. Никто не запрещал им сопротивляться и цепляться за свою жизнь всеми возможными способами, но они почему-то предпочли это игнорировать, едва ли не поголовно избрав роли жертв.       Придурок Эштон с картой Мирного жителя в заднем кармане своих узких джинсов вместо того, чтобы просто выйти из большого зала, остановился рядом и с сочувствием сжал его плечо. Бомгю пришлось действительно постараться, чтобы выдавить из себя такую же нелепую улыбку с опущенными вниз уголками губ и приподнятыми бровями.       — Держись, — произнёс парень. — Сегодня ночью эти подонки точно пойдут в разнос.       Мимо проходили остальные игроки, торопясь покинуть комнату, в которой каждый вечер вот уже на протяжении почти двух недель проводились собрания. Они плакали, пряча лица в ладонях, некоторые снова и снова повторяли, что не понимали, за что с ними поступали подобным образом, а другие вопрошали пустоту о том, чем заслужили всё это. Бомгю же полагал, что они тратили своё время зря, и следовало бы думать головой и пытаться выиграть, нежели жалеть себя, оплакивать погибших или пытаться выбраться из чёртового отеля, в котором они все оказались заперты, как в какой-то тюрьме.       Вместе с тем, однако, он совсем так же горбился, прятал глаза под отросшей чёлкой, старался говорить как можно тише и иногда даже всхлипывал, подражая большинству. Казаться запуганным и дёрганным, выглядеть мирным жителем, опасающимся за свою жизнь, и делиться с окружающими своими страхами и подозрениями было выгодно.       — Думаешь, многие умрут? — спросил он, подняв взгляд на крупного светловолосого парня из Аргентины, и даже судорожно сжал плечи, обняв себя руками.       — Мы так и не нашли ни одного с картой Маньяка, — вздохнул Эштон и, оглянувшись по сторонам, понизил голос, потому что вокруг ещё оставались медленно расходящиеся по своим номерам люди. — А те, у кого карты Мафии, вряд ли станут сидеть сложа руки после того, как спалилась Дезьерто, — он коротко оглянулся, находя взглядом светловолосую макушку девушки, и поджал губы. — Аж жаль её.       — Так защити.       — Что?       Бомгю незаметно прикусил собственную щёку, потому что ляпнул, не подумав и разозлившись на бесполезное пустословие, и попытался снова улыбнуться, сведя вперёд плечи, сгорбившись и неловко почесав шею.       — Да, глупость сморозил, — протянул он. — Сейчас даже сидеть рядом с ней — самоубийство.       — Вот-вот.       Эштон важно закачал головой и отшагнул чуть в сторону, оказавшись на пути бредущей к выходу старушки из четыреста семнадцатого номера, а Бомгю снова уставился на макушку Луисы — «Зовите меня просто Лу» — Дезьерто. Рядом с ней околачивался Нишимура, раздражающий сегодня даже сильнее обычного, а время шло как-то слишком медленно, заставляя торопиться и злиться.       — Надеюсь, мы увидимся завтра, — произнёс Эштон, привлекая к себе внимание, и парень деланно неловко кивнул в ответ. — Бывай.       — И тебе спокойной ночи, — буркнул Бомгю.       Он снова прижался спиной к стене прямо рядом с дверями, покрашенными в броский белый цвет, а мимо прошли ещё двое — супружеская пара из триста двадцать второго номера. Бомгю так и не запомнил их имена, но убеждал себя в том, что это было и не нужно, ведь те наверняка получили карты Мирных жителей, и именно по этой причине отсиживались за закрытыми дверями почти всё время и на публике появлялись только во время каждодневного вечернего собрания.       Вокруг было действительно много идиотов.       Но сегодня разочаровала даже Луиса Дезьерто, на которую он лично прежде готов был поставить несколько тысяч долларов, принимай у них кто-нибудь ставки.       Правда, судя по всему, в итоге обязательно бы прогорел.       Бомгю уже четвёртой ночью понял, что в начале этой бешеной игры она получила карту Доктора. Настоящего спасителя. Чертового ангела, который при помощи какого-то сумасшедшего чутья, которое он прежде принимал за совершенно особенный склад ума, снова и снова умудрялся вставлять ему палки в колёса. Бомгю даже думал — действительно поверил — будто бы девушка давно раскусила его и поняла, что он нашёл под своей подушкой карту Мафии.       Когда всё это только началось, парень подумал, что не хочет убивать. Только впоследствии оказалось, что умирать самому ему не хотелось ещё больше.       А потому этот чёртов Доктор, снова и снова мешающий его планам и спасающий жизни, мешал. Мешал до тех пор, пока он не разобрал в чертах этого Доктора Луису Дезьерто — симпатичную бывшую однокурсницу, оказавшуюся в этом чёртовом мотеле именно в то время, когда какой-то придурок решил устроить глупую игру на самое настоящее выживание.       Бомгю всё ещё не знал, кто это был, но подозревал едва ли не каждого из присутствующих. Ведь если ему самому удавалось настолько хорошо притворяться милым парнем из числа мирных жителей, до ужаса боящегося за свою жизнь, это же могло удаваться кому-то ещё.       Кому-то, кого Бомгю ещё не мог раскусить.       Кому-то, кто не был Луисой, настолько по-глупому альтруистически пытающейся защитить мальчишку-японца, который с трудом мог связать пару английских слов, что подставилась сама, едва не напрямую заявив на вечернем собрании о том, что являлась Доктором.       Теперь, — понимал Бомгю, — её жизнь была в ещё большей опасности.       Это он, едва раскрыл личность местного целителя, не торопился от него избавиться, пусть та и доставляла некоторые неудобства. Но среди них всех бродила ещё парочка Маньяков и троица из Мафии, которым страсть как хотелось уничтожить преграду в лице Доктора…       И Бомгю действительно собирался им помешать.       Он вздохнул, невольно вспоминая о том, каким хорошим временем была та их учёба в одном из лучших колледжей Калифорнии, и снова посмотрел на светловолосый затылок Луисы. Нишимура уже вовсю кланялся ей, наверняка прощаясь и не забывая благодарить за собственное бесполезное спасение, а потом двинулся в сторону выхода, и Бомгю не смог сдержать скептичной усмешки. Паренёк в ответ, правда, только спрятал взгляд за чёлкой и, ускорив шаг, поторопился покинуть зал собраний.       Бомгю же, с облегчением подумав: «Наконец-то», оторвался от стены и медленно направился в сторону стульев, расставленных в большой круг. В зале было уже тихо и пусто — игроки разошлись по комнатам в ожидании новой ночи, и только Луиса осталась сидеть здесь, ровно держа спину, — то ли пыталась осознать тот факт, что теперь все знали правду, то ли пыталась принять то, что эту ночь ей было не пережить.       Парень поэтому плюхнулся на стул рядом с ней, со скомканной усмешкой подумал о том, что столько ночей берег её жизнь для себя не для того, чтобы вот так бросать теперь под поезд, и, локтями упершись о колени, взглянул на красивый профиль.       — Боишься умереть сегодня? — спросил он, и Луиса, чуть вздрогнув, будто бы не замечала всё это время его присутствия, повернулась. — О том, что ты — Доктор, после твоих пламенных речей не догадался, наверное, только конченный дебил.       — Я умирать не собираюсь, — скупо ответила она.       — Я не спрашиваю, собираешься ты умирать или нет, я спросил, боишься ли ты этого.       Девушка недоверчиво прищурилась, заставляя Бомгю вспомнить о том, как широко она улыбалась ещё несколькими годами ранее, и вдруг резко поднялась со стула, заставив последовать её примеру.       — А ты не боишься?       — Если бы не боялся, помер бы самым первым, лишь бы выйти из игры.       Только он вместо этого отыгрывал свою особую партию. Бил в спины, подставлял невиновных, спасал свою шкуру и даже дважды умудрился нашептать Шерифу о двоих других с картой Мафии, лишь бы отвести подозрения от самого себя и не привлечь при этом лишнего внимания.       Быть немного придурковатым ссыкуном ему почти нравилось.       И было разумным.       Особенно учитывая тот факт, что хоть что-то о нём знала только Луиса, которая не имела привычки трепаться.       А теперь смотрела на него снизу вверх, чуть нахмурившись, и слишком очевидно пыталась понять, что было у него на уме. Или то, почему вдруг он перестал улыбаться ей, как слабоумный.       — Решил показать своё истинное лицо?       Бинго.       — Считаю очаровательным то, что ты его помнишь.       Луиса фыркнула, явно неудовлетворенная подобным ответом и слишком напряжённая для хоть каких-то шуток, и, резко развернувшись, двинулась в сторону выхода из зала. Бомгю попросту вынужден был перехватить её за запястье, чтобы не упустить шанса поговорить, и придурковато улыбнулся, щуря глаза, осознавая, что наверняка только раздражал подобным.       — Если хочешь выжить сегодня ночью, оставайся рядом со мной.       — С чего бы это?       — Вдвоём у нас больше шансов против Маньяка или Мафии. Я сегодня тоже много болтал — по мою душу могут явиться.       Она нахмурилась, очевидно размышляя над подобным, и даже не разочаровала, спросив в ответ:       — Откуда мне знать, что ты не Маньяк и не Мафия?       — Я покажу тебе свою карту, если придёшь сегодня в мой номер, — пообещал он и, шагнув ближе, коротко сморщил нос. — Я хочу спасти тебя.       — Звучит сомнительно.       — И интригующе, не так ли?       Бомгю снова улыбнулся, попросту ощущая подобное чёртовой маской на собственном лице, и тихо шепнул девушке на ухо:       — Триста девятый номер, — прежде чем обойти её и первым покинуть зал, будучи уверенным в том, что она придёт.       По его личным подсчётам, они находились сейчас где-то в середине игры, и Бомгю был уверен, что лучшего времени для объединения сил было не найти.       Тем более, с Доктором, которого, оставляя в живых подле себя, можно было использовать в собственных целях.

***

      Луиса чувствовала себя не комфортно — это было заметно по её движениям, по взгляду, который метался по всему номеру, не находя, за что зацепиться, и по нижней губе, которую девушка снова и снова кусала изнутри, наверняка уверенная, что он, Бомгю, в таком случае этого бы не заметил. Только он, наоборот, натренированным взглядом замечал всё и с каким-то особенным удовольствием подмечал каждую деталь, наслаждаясь и волнением Луисы Дезьерто, и её страхом, который терпким привкусом оседал на корне языка, стоило посмотреть на сцепленные в болезненный замок пальцы рук и поникшие плечи.       — Ты смотришь так, будто у тебя совсем другой номер, — заметил он не без усмешки и, с неудовольствием оторвавшись от разглядывания побелевшего от нервозности красивого лица, открыл барную стойку. — Хочешь выпить? Может, расслабишься.       Два стакана, стоило только подхватить их парой пальцев, тут же почти весело бряцнули, а Бомгю подумал, что плюс в том, чтобы застрять в этом отеле, всё же был. Никогда прежде ему не доводилось пробовать настолько элитный алкоголь. Да ещё и абсолютно бесплатно.       Луиса же, коротко на него взглянув, только отрицательно качнула головой, и снова отвернулась к одной из картин на стене. Бомгю пожал плечами, за горло вытащив ещё и бутылку виски, и, налив только себе, отставил стакан в сторону.       — Ты обещал показать свою карту, — напомнила девушка, стоило подойти ближе к ней. — Но в итоге только и делаешь, что тянешь время.       — Уже двенадцать, — кинул он в ответ и взглядом заставил Луису обернуться, чтобы посмотреть на часы над кроватью. Перед глазами тут же оказалась её макушка, и Бомгю не без удовольствия скользнул взглядом ниже, прямо по виску и щеке, чтобы посмотреть на шею, слишком соблазнительно вечно выглядывающую из-под воротника свободной рубашки вместе с острыми ключицами. — Раунд уже в любом случае начался, возвращаться в свою комнату, проходя по коридору отеля, — чистое самоубийство. Так что и торопиться нам, — Бомгю наклонился чуть ниже, чтобы дыханием коснуться кончика её уха, — некуда.       Луиса в ту же секунду повернулась обратно, глядя на него широко распахнутыми глазами, и едва не споткнулась, сделав шаг назад. Бомгю поймал её за локоть, лишь бы не допустить подобного, и кончик очаровательно вздёрнутого кверху носа коснулся его подбородка.       — Ты...       Парень наигранно-дружелюбно улыбнулся и сощурился, опустив голову и посмотрев на Луису снова, а она сглотнула настолько очевидно испуганно, что ему до ужаса сильно захотелось коснуться языком собственных пересохших губ.       — Выглядишь напуганной, — констатировал он. — Уверена, что всё ещё хочешь увидеть мою карту?       — Да. Если узнаю, что ты — враг, убью тебя быстрее, чем ты это сделаешь со мной, — выдохнула Луиса, попытавшись вырвать свой локоть из хватки, и Бомгю почувствовал необходимость в том, чтобы её, такую будто бы смелую, перехватить за талию и прижать к себе.       Так что он именно это и сделал, поймав судорожный вздох, второй рукой опёрся о стену, чтобы девушка не ударилась головой, и снова попытался улыбнуться. Вышло, кажется, так себе, потому что его живот и пах слишком хорошо почувствовали тепло другого тела. Такого желанного на протяжении этих нескольких дней, что кончики пальцев иногда кололо.       — Могу уверить в том, что я тебе не враг, — выдохнул он, сминая ткань рубашки на боку Луисы. — Что будешь делать с этой информацией?       Девушка сглотнула, даже не посмотрев на него. Зато её пальцы настолько отчаянно вцепились в плечи, что Бомгю, не сдержавшись, всё же мягко подтолкнул её к стене, срывая с губ ещё один судорожный вздох, и легко раздвинул бёдра коленом, одновременно с этим прижавшись своей щекой к щеке Луисы.       — Мне нужно алиби на эту ночь, — шепнул он и тут же зажмурился от ощущения того, как приятно-волнующе вздрогнуло тело девушки, вжатое в его собственное. — А тебе нужна твоя жизнь. Мы можем быть выгодны друг другу, не так ли?       — Ты хочешь, чтобы я пропустила свой ход, — догадалась Луиса, заставив с удовольствием усмехнуться и, вытащив из-под джинсов подол её рубашки, коснуться ладонью гладкой кожи. — Что у тебя за карта? Мафия? Или Маньяк?       Бомгю чуть отпрянул, чтобы увидеть её глаза, и улыбнулся не без удовольствия, потому что заметил сразу и приоткрытые губы, блестящие слюной от волнения, и дрожащие ресницы, тронутые неровным дыханием. Он поэтому провёл своей ладонью по спине Луисы, ловя каждую из малейших эмоций на розовоскулом бледном лице, и одним лишь указательным пальцем двинулся вверх по позвоночнику, заставляя девушку выгнуться и пуще прежнего, по-настоящему отчаянно вцепиться в его плечи.       Она дышала часто и глубоко, глядя снизу вверх и прижавшись макушкой к стене, а Бомгю ощущал такую тяжесть в паху, вжатом в её бёдра, что пальцы двинулись сами собой, расстегивая лифчик под рубашкой.       Луиса не сопротивлялась и даже не пыталась оттолкнуть. А ещё смотрела так, что у него против воли перед глазами мелькали обрезано-сожжёнными картинками воспоминания о том, как совсем также около двух лет назад она, в стельку пьяная, вжимала его в стену загородного дома и целовала, поймав за щёки, с таким упоением, что у Бомгю по-настоящему подгибались ноги. Они в то время были всего лишь студентами, вся жизнь, казалось, была только впереди, юность нашёптывала совершать ошибки, а кровь бурлила, заставляя вместе валиться в чью-то чужую постель, не задумываться о замках на дверях и целоваться-целоваться-целоваться до самого рассвета.       А теперь никакого времени не было вовсе. Умереть можно было ближайшей ночью, можно было — через пару дней, а можно было оказаться вскрытым на очередном собрании и лично показать свою карту, чтобы уже через доли секунды получить пулю в лоб и выйти из игры.       Теперь терять было нечего, и Бомгю усмехнулся, увидев понимание этого же в глазах девушки.       — Будь у меня карта Маньяка, я бы не был сейчас с тобой, — протянул он одновременно с тем, как снова всей ладонью заскользил вниз по её позвоночнику, до самого края джинсов, чтобы затем по их полоске заигрывающе провести к самой ширинке и легко расстегнуть пуговицу. — Маньяки не знают друг друга, у каждого — свой ход. Пропустить его нельзя. Это у Мафии время одно на всех, и я могу быть точно уверен в том, что Шериф сегодня будет убит даже без моего вмешательства.       Луиса, к его удивлению, даже не возмутилась, словно бы с самого начала всё же догадываясь о том, чью роль он так старательно исполнял в игре. Она лишь опустила взгляд прямо на губы, стоило приблизиться к её лицу, и снова подняла его, едва Бомгю запустил ладонь под её джинсы, медленно потянув вниз собачку молнии.       — Ты подставил тех двоих, чтобы отвести от себя подозрения? — поняла она. — А теперь избавляешься от Шерифа, потому что он больше не нужен?       Её голос сорвался на последнем слове, стоило только едва чувствительно надавить на нежную плоть прямо сквозь ткань белья, а сама Луиса тут же вцепилась в его запястье и зажмурилась, словно хотела остановить. Однако губы её, мягкие и влажные, тут же отозвались, стоило поцеловать, и Бомгю двинул средним пальцем чуть дальше, надавливая и толкаясь языком в приоткрытый рот.       Вторая ладонь Луисы тут же оказалась в его волосах на самом затылке, и ему попросту не удалось справиться с довольной улыбкой, потому что подобное казалось ожидаемым.       Новая волна воспоминаний тут же прострелила голову, заставляя вспомнить сразу обо всём: о красивой девчонке-однокурснице, что была слишком популярна, чтобы к ней можно было подкатить, о том, как она улыбалась во весь рот, всё равно, однако, слушая его редкие скептические замечания в сторону окружающих, о том, как потом целовала снова и снова, едва напивалась, а он изо всех сил делал вид, будто ничего не было, чтобы не испортить странную недодружбу.       Они закончили пощёчиной на его лице, громкими разборками прямо перед кампусом, кучей недоговорённостей и её резким переездом в Нью-Йорк. А встретились снова на другом конце света, вынужденные быть пешками в какой-то до ужаса мерзкой игре, и осознание этого давило на виски непрекращающейся болью.       Бомгю поэтому целовал с совершенно особенной жадностью, надеясь надышаться, ловил её терпкое дыхание в ответ, смешанное с желанием сдержать едва различимые полустоны, рвущиеся наружу от ощущения его пальцев между бёдер, и прижимался всей грудью, стремясь быть как можно ближе. В ушах стучал пульс, напоминая об убегающем времени, а тонкие пальцы Луисы в его волосах ощущались настолько потрясающе, что останавливаться не хотелось.       Он оторвался от неё с большим трудом.       Но тут же снова поцеловал, ловя нижнюю губу и оттягивая, и средним пальцем подцепил край белья, чтобы отвести полоску в сторону. Луиса промычала что-то неразборчивое, но ничуть не похожее на сопротивление, и Бомгю ещё смелее провёл пальцем между влажных складочек, одновременно с этим цепляя в поцелуе её верхнюю губу.       — Я быстро закончу игру, — с трудом произнёс он, встретившись со взглядом Луисы, глядящей из-под ресниц, — если Доктор будет пропускать свой ход и никого не спасать.       — Ты хочешь убить меня? — выдохнула в ответ девушка, но даже не возмутилась тому, как уже в следующее мгновение Бомгю поймал её шею, ещё плотнее прижав к стене, и медленно несильно сжал. — Решил поразвлечься напоследок?       — А ты, кажется, не слишком против.       Улыбка вышла кривой и неудачной, но Луиса одарила его абсолютно такой же, и парень с досадой цыкнул, признаваясь самому себе в том, что навредить ей было именно настолько же тяжело, насколько и представлялось.       Он поэтому вместо ответа снова поцеловал её, пальцами ладони, лежащей на шее, обхватив челюсть, и спешно принялся стаскивать второй рукой джинсы с её бёдер.       — Мне терять нечего, — скороговоркой выдохнула Луиса.       — А у меня нет привычки спать с ходячими трупами.       Он даже успел подумать о том, что собирался сказать не совсем это — подумывал пообещать, что прикроет её задницу, если она составит ему компанию в постели, хотел показаться по-настоящему опасным и угрожающим, а в итоге прижимал ничуть не сопротивляющуюся девушку к стене и краем сознания успевал удивляться тому, что у неё самой избавляться от собственных штанов получалось куда лучше.       Бомгю торопился.       Губы Луисы Дезьерто казались чертовски и неправильно вкусными, а она сама прижималась в ответ грудью, закинув руки на плечи, и он ничего не мог поделать с тем, как сильно хотелось толкнуться в неё, такую податливую, и снова сжать шею, так легко помещающуюся в ладонь.       Его собственные губы покалывало — то ли от напряжения во всём теле, то ли от количества поцелуев, а ему хотелось ещё и ещё, пусть даже до невозможной боли и сильнейшего головокружения. Пропасть, утонуть, исчезнуть, кинуться без оглядки вниз и растаять ледником в том тепле, которое попросту горело внутри девушки. Её тело словно бы подходило рукам, казалось до невозможности отзывчивым и правильным, кончики пальцев касались друг друга, стоило обхватить талию, позвоночник мягко выпирал, снова и снова привлекая к себе внимание, острые лопатки заманчиво топорщились, а небольшая грудь аккуратно ложилась в ладони.       В Луисе ответности было столько, что казалось возможным сойти с ума от переизбытка чувств и эмоций. Она позволяла трогать себя и касаться, дышала в приоткрытый рот, едва отрывалась от очередного поцелуя, а затем снова врезалась в губы, пускала язык в свой рот, своим толкалась навстречу и, обнимая крохотными ладонями плечи, уже не скрывала редких тихих стонов от ощущения его пальцев внизу. Луиса лишь плотнее прижималась спиной к стене, задушено выдыхала, еле держа глаза открытыми, и словно бы незаметно, едва-едва подмахивала бёдрами, отзываясь на каждое касание и проникновение.       Бомгю казалось, что она была невероятно красива. И её, всю такую красивую, хотелось невероятно сильно.       Он поэтому едва нашёл силы оторваться от Луисы и оторвать от стены её саму. Снова тут же, однако, прижал к себе, притянув за руку, чтобы обнять губы своими, и затолкал в сторону двуспальной кровати, пытаясь избавиться от собственной рубашки на плечах. Было слишком жарко и душно, дышать словно бы было нечем, а обнажённая грудь Луисы настолько приятно липла к его собственной, горошинами сосков по-настоящему будоража сознание, что голова шла кругом.       Где-то там, за плотно и надёжно закрытыми дверями его номера, кому-то угрожала смертельная опасность. Кто-то боролся за свою жизнь, кто-то по-настоящему сражался, кто-то наверняка пытался проникнуть в номер Луисы, чтобы перерезать ей глотку или попросить помощи, а кто-то уже вовсю истекал кровью, моля пустоту о спасении.       Только Доктор, Луиса, мисс Дезьерто, Лу, на самом деле, была здесь, прямо под ним, касалась его тела холодными ладонями, спиной проваливаясь в матрац, тяжело дышала приоткрытым ртом, к которому снова и снова тянулся большой палец Бомгю, и её ресницы настолько красиво трепетали, что казалось невозможным оторвать от этого вида взгляд. Бёдра Луисы мягко обнимали его собственные, а он пахом вжимался в промежность прямо в брюках из плотной ткани, продолжая касаться подушечкой пальца покрасневших губ, и чувствовал себя неспособным налюбоваться.       Только каким бы красивым не казалось лицо прежде недоступной Луисы Дезьерто, какими бы потрясающими алыми пятнами не расходились её щеки, стоило опустить ладонь с её лица ниже и сжать красивую тонкую шею, хотелось большего. Потому что в паху не просто тянуло — болезненно ныло, напоминая о словно бы необходимом, и Бомгю, подавшись вперёд, снова поцеловал её — разморенную и тяжело дышащую.       Губы соединились настолько правильно, что он сам уязвлённо промычал в поцелуй, ощущая юркий язычок у себя во рту, и, коротко отстранившись и наклонив голову в другую сторону, поймал уже её нижнюю губу. Всё тело палило жаром, встречалось с пожаром другого, прямо под ним, и исходилось потом. Испарина была даже на лбу, и чёлка липла к нему мокрыми прядями, заставляя снова и снова встряхивать её на выдохе, чтобы лучше видеть лицо Луисы.       Их ладони столкнулись возле его ширинки, и Бомгю позволил девушке самой расстегнуть молнию на брюках, сжал губы, лишь бы снова не простонать в ответ на то, как пальцы Луисы легли на член прямо сквозь ткань боксеров, и только нетерпеливо перехватил её под коленями, наваливаясь сверху и вновь плотно прижимаясь пахом. Не мешали ни лишь наполовину снятые боксеры, ни отсутствие проникновения как такового. Бомгю толкнулся ещё и ещё, только головкой члена проезжаясь меж половых губ, и по-настоящему загляделся на изогнутую спину Луисы вместе с полушариями мягкой груди. Губы её были по-прежнему приоткрыты, а дыхание казалось громким, смешивалось с его собственным и почти оглушало.       И парень заторопился снова.       Стянул с себя остатки одежды, ладонью опёрся о кровать рядом с лицом Луисы и толкнулся снова — правильно, но плавно, мягко, положив три пальца на клитор и чуть надавив, прежде чем войти полностью и снова с каким-то особенным удовольствием коснуться ладонью бледной шеи.       Вмиг стало так хорошо, что захотелось задвигаться быстро и жестко, вбивая Луису в кровать в надежде быстрее кончить, достигая самого пика, но та выдохнула на самой грани слышимости:       — Потише… — и Бомгю, наклонившись, поцеловал, её.       Он задвигался почти ровно и осторожно, подаваясь бёдрами вперёд и цепляя чужие губы своими, мешая тяжёлые дыхания и сжимая тонкую шею, чувствуя себя будто бы способным контролировать её, Луисы, жизнь.       — Достаточно тихо? — выдохнул Бомгю усмешку, и девушка сжала его запястье.       — Мгм.       — Уже можно погромче? — уточнил он следом, одновременно с этим толкнувшись чуть грубее. — Я бы предпочёл твой голос вместо криков тех, кого ты сегодня не спасёшь.       Бомгю, однако, не позволил ей ответить, утягивая в новый поцелуй, и Луиса простонала уже громче и откровеннее.       Вбиваться в её тело, зная, как кто-то другой желал девушке смерти, казалось особенно приятным. Наращивать темп с каждой секундой, понимая, как многие другие жаждали иметь её под собой, как имел он, казалось ещё более значимым.       Где-то там, за пределами номера, в очередной раз разворачивалась игра не на жизнь, а на смерть. По его личным планам, умереть сегодня должен был даже не один, а сразу трое.       Но Луиса Дезьерто, настолько красиво выглядящая под ним, обязана была выжить тоже вместе с ним, — понимал Бомгю. — Иначе игра потеряла бы всякий смысл.