Кажется, мы все сошли с ума

Йокогама — один из крупных портовых городов Японии, с яркой историей развития порта, судов, и мореплавания. Но самое интересное всегда кроется в тени, в крохотных переулках, грязных кварталах, заброшенных районах. Самый богатый криминальный мир, самая влиятельная подпольная организация, следящая за всеми политическими и незаконными операциями в Японии. Все великие дела творят после захода солнца, когда город погружается в сладкую дрëму, даже не подозревая, какая кровавая вакханалия происходит прямо под их окнами. И эта встреча двух профессиональных убийц, не являлась исключением. Во мраке ночи, словно тлеющий лесной костер, одиноко горел тусклый городской фонарь, почти не освещающий узкую грязную улочку, по которой уверенно двигался человеческий силуэт. В тесном переулке шумные звуки насыщенной жизни города затихали, замирали от давления незримых нитей криминала, аура которых жутко скрипела в напряжёном сухом воздухе. — Как жаль, что мой демон так и не соизволил явиться! — озорной, но наполненный резким холодом, голос разрезал звенящую тишину, словно острым ножом провëл по стеклу, издавая настолько же противные, как показалось его потенциальному собеседнику, звуки, — Ты его новая пешка? Не хочу тебя огорчать, но он предпочитает не оставлять в живых подобный биомусор, — мерзкая улыбочка "от уха до уха" на лице противника будто могла усилить ядовитость его колких фраз. — Ты чересчур ревнив, — голос его оппонента звучал настолько лениво и скучающе, будто его в это дыру, как минимум, притащили за ноги, — я не желаю обсуждать отношения моего начальника в этом захолустье, с каким-то мерзким шутом, — гневный посыл сказанных им слов никак не вязался с безразличием, которое отражалось в его тихом голосе, но, не зависимо от этого, был проигнорирован адресатом данных оскорблений. В пятне тусклого жëлтого фонарного освещения показалась долговязая, но, не смотря на это, крепкая фигура. Слабый свет мягко ложился на каштановые кудри, обрамляющие миловидное (и жутко противное, для всех его знакомых) лицо, искаженное фальшивой, пакостливой улыбкой. В уголках узких, но глубоких и бездушных карих глаз, отгороженных от чужих умов фальшивым весельем, виднелись серые морщинки, разбегающиеся по гладкому, смуглому лицу. Взгляд противника, упавший на шею и ключицы, замечает лишь малые куски открытой кожи, запечатанные в латы из отчасти посеревших бинтов, стремительно впитывающих окружающую сырость. Точно такое же обмундирование скрывает уродливую сущность, отображённую в шрамах, горящих на руках у "мерзкого шута". — Между прочим, любимым шутом твоего крысиного короля, — с каким-то жадным удовольствием проговорил юноша, расплывшись в очередной гаденькой улыбке, — кажется, тобой он не слишком-то дорожит, раз так смело записал тебя ко мне в соперники, — несмотря на внешнюю раскрепощенность, раздражение и волнение, испытываемые молодым человеком, выдавали его чересчур громкий голос и потемневшие от гнева глаза. — Я бы не был так уверен, — тëмный силуэт приблизился к светлому уголку, но будто не решался на последний шаг, надеясь так и не раскрыть свою личность, — у "короля" появился новый Джокер, ты не знал? На свет вышел парень, довольно молодой на вид, с несколько худощавым телосложением и невысоким ростом. Тëмные волосы, осветлëнные у корней, спадали на худые, но крепкие плечи, делая его вид достаточного феминным. Тусклое фонарное освещение ударило по зрачкам, заставив их уменьшиться и насовсем утонуть в жëлтой радужке внимательных очей. На умном, узком лице, глаза с необычным разрезом и цветом драгоценного янтаря, мерцающего в бледном лунном свете, смотрелись по кошачьи мудро. В комплекте с немного удивлëнным, но в целом пофигистическим выражением лица, он производил впечатление человека, уставшего от жизни и привыкшего к исключительному уважению в сторону своей персоны. — И кто же это? Ты? — руки шатена переместились в карманы и сжались в кулаки, — у него теперь, верно, ужасный вкус, раз он отдал предпочтение такому невзрачному мальчишке, — казалось, можно было услышать, как трещит лицо кареглазого по швам, от натянутой до ушей улыбки. — Будь это я, убил бы конкурента на месте, — голос парня всë ещë был тихим и спокойным, в то время как тоном его собеседника можно было бить стëкла, — но мне не интересны ваши кошки-мышки, если я не имею никакой выгоды, кроме тысячи и одного покушения на собственную жизнь. — Мне правда очень жаль, что такой остроумный мальчишка покинет этот мир так рано, — напряжение в воздухе достигло своего предела, лицо соперника исказила гримаса злости, сопровождаемая вечной ухмылкой, только теперь в разы страшнее, голос упал на несколько ступеней ниже, прежде чем вновь зазвучать в мëртвой тишине переулка, — но таковы правила, — одна из рук, свободно достала пистолет из пиджака, но его молниеносно выбила катана, выхваченная опередившей своего оппонента сильной рукой. — Жалость? Здорово, что от этой дряни я избавился очень давно, — голос младшего словно оживился и приобрëл негативные ноты, стараясь запугать более опытного противника. — Рад видеть, что ты всё ещё борешься за свою жалкую жизнь, — столь же быстро вытащив из-за пазухи пару острых кинжалов, юноша бросился на соперника, стараясь сбить его с ног. Кинжалы и катана сошлись в безумном танце железной смерти. Оба бойца, с холодной злостью в глазах, выворачивались наизнанку, в попытке избежать свидания со смертью (несмотря на страшную тягу к ней старшего). Шатен, совершив решающий выпад, выбил катану из рук "самоуверенного юнца" и с явным удовольствием собирался с ним покончить. Внезапная вспышка неестественно яркого света ослепила своей внезапностью нападавшего и свет жизни на мгновение потух в его глазах, тело будто парализовали и скрутили в три погибели. "Какой жалкий повод для смерти" — промелькнула единственная мысль в кудрявой голове шатена. *** Просторное, но излишне захламлённое светлое помещение представляло из себя всего навсего пыльный заброшенный склад в одном из опустевших районов немаленького японского городка. Просевший от времени пол старого хранилища был покрыт рассохшимися, скрипучими досками, которые помешали бы бесшумно передвигаться даже призраку. На этом же полу валялись обычные спортивные принадлежности, вроде мячей, скакалок и прочей ерунды. Спортивное оборудование обнаруживалось и на сырых, потемневших от старости, стенах в виде турников и лестниц. На высоком потолке, с серой и полуобвалившейся штукатуркой, висели, а точнее держались из последних сил, негорящие лампы, придающие развалинам ещё более жуткий вид. Для полноты картины наблюдателю стоило отметить разбитые, кое-где заколоченные, окна, от которых по разваливающимся стенам шли тонкие трещины-морщинки. С открытой платформы второго этажа, забраться на которую можно было лишь по старой хлипкой железной лестнице, издающей жуткий скрип при каждом шаге посетителя, доносились тихие звуки, отдалённо напоминающие человеческий разговор. Вдоль рассыпающейся стены, по всей длине, стояли некрепкие деревянные столы. За одним из таких столов, немного сдвинутом к краю, сидели два молодых человека. Внимание первого рассеянно блуждало по шахматной доске, стоящей между ними, и то и дело обращалось за спину собеседника, туда, откуда видно было первый этаж. Этот парень выглядел несколько старше своего возраста, ссутулившись, и закинув ногу на ногу, он смотрел на мир пустым взглядом, лишь на поверхности которого были заметны отголоски пренебрежения и скуки. Его лицо было болезненно бледным и уставшим, как у старца, уже прожившего сто лет пресной и однообразной жизни. На фоне этой нездоровой бледности, многие черты лица казались нарисованными, будто высеченными из камня. Тонкие чёрные брови, равнодушные глаза — с большими чёрными синяками под ними, широким разрезом — завораживающие "хамелеоны", сейчас отражающие цвет фиалкового поля, спрятанного во мраке ночи. Тонкая линия бледных, вечно искусанных губ, будто застыла в бесчувственной гримасе. Лишь в редкие моменты, когда он всё же удостаивал своего оппонента взглядом, в нём появлялась загоралась искорка раздражения и, так могло показаться, понимания. Второй же почти не отрываясь (а может и не моргая), наблюдал за сидящим напротив, и, по "кошачьему" взгляду ярких янтарных глаз, можно было легко понять, что он чем-то недоволен. — Не молчи. Твои тяжёлые мысли раздражают меня сильнее, чем слова, — завораживающий мягкий низкий голос, с лёгкой хрипотцой, влился в царящую тишину и запустение, не разрушая общей атмосферы, и создавая некий гипнотический образ вокруг говорящего. — Раздражают? — голос его оппонента, напротив был лишён излишней гибкости, он смело врезался в вязкую тишину и разрушал чарующее влияние колдовского баритона, — Скорее отвлекают от мыслей о твоём "Осаму-он-лишь-талантливый-игрок-Дазае", — гневные нотки, проскальзывающие в речи собеседника, не укрылись от второго участника небольшой сцены. Он слегка поморщился, изображая лёгкое недопонимание и пренебрежение подобными догадками. — Звучит, как претензия обиженного ребёнка, у которого отобрали игрушку. Тем более, даже если бы он был чем-то большим (упаси Господь), то это уж точно не имело бы к тебе ни малейшего отношения, — пронзительные сапфиры тёмных, словно поздняя ночь, глаз, прошивали насквозь любого, кто пытался вести себя на равных с их хозяином. Но только натренированному годами общения с "демоном" человеку, таких "фокусов" было легко избежать, заглянув прямо в тёмные воды заколдованных глаз, эмоции и чувства которых прятались за сотнями толстых слоёв льда. — Уже не отрицаешь эту возможность? — смотря прямо в очи ужасу криминального мира, парень дёрнул уголком губ, будто в издевательском жесте, заметив на дне мерцающих сапфиров тень проффессионально скрытого смущения. — Ведёшь себя, словно ревнивый брат, — вновь спрятавшись за маской равнодушия, его собеседник отвёл взгляд куда-то за спину парня, — Впрочем, тебе не о чем беспокоиться, в любом случае, всё, чего я хочу — захватывающей игры, — бледная, почти болезненно худая рука потянулась к середине игрового поля, одна из позабытых пешек сделала свой первый ход, — только человек с подобным мне складом ума сможет избавить меня от вечной скуки. — О том, что он также может избавить тебя и от твоей бренной жизни, ты предпочитаешь не думать, верно? — слова, повисшие в воздухе, отдавали не только уже знакомым упрёком, но и неуловимой тенью беспокойства, старательно скрывавшегося за напускным тоном вязкого раздражения, — и, между прочем, не только ты рискуешь напороться на мины в вашей бессмысленной шахматной игре, — пронзительный взгляд янтарных глаз всё ещё упрямо изучал сапфировую бездну, словно пытаясь рассмотреть в этой бесконечной глубине скучающего ледяного безумия капли здравого опасения за чью-либо жизнь. — Ты так считаешь, Кенма? — на пугающе неподвижном, будто фарфоровом, лице, впервые за время их недолгого диалога, появилось некое подобие улыбки, больше напоминавшей оскал, отражавший лишь самую малую часть той ненормальной, сумасшедшей радости, возникавшей каждый раз, когда мысль звонким предостережением звучала в голове демона, — а ведь я не сомневался, что ты поймёшь меня, — мелькнувшая в глазах игривость сменилась на скучающе-разочарованное выражение, а тонкие, бледные руки легли на стол, сцепившись пальцами, — но, похоже, на твой счёт я не всегда бываю прав, — взор его оппонента вновь устремился вдаль, куда-то сквозь сидящего напротив парня, чему последний был не слишком рад. — Верно, — парень в прежнем раздражении и, охваченный новой волной недоумения, поставил руки на стол, умостив на них голову, — как и мне становятся непонятны твои внезапные желания сыграть в смертельную игру с тем, кого ты никогда не убьёшь, — в радужке, цвета плавленного золота, и в, донельзя узких на данных момент, зрачках уже легко читалось совершенно откровенное беспокойство, и нервные постукивания носка сапога о хлипкий пол не оставляло никаких сомнений о состоянии Кенмы. — Для того, кто не читает меня с завидной частотой, ты слишком склонен делать свои выводы на счёт моих дальнейших действий, — глаза демона вцепились во взгляд собеседника, наполняя льдом душу, заставляя оцепенеть, давая понять, что тот ходит на грани, — причём, совершенно неверные, — на бледном лице промелькнула хрупкая полу-улыбка, когда янтарный взгляд наконец направили на доску, а рука его владельца всё же сделала свой ход на шахматной доске, — Так лучше. Не отвлекайся. Кенма лишь молча поджал губы, совершенно не думая об игре. Пусть Фёдор Достоевский никогда не придавал человеческой жизни цену, он знал, что своего главного и злейшего врага он убить не посмеет. Пока они не закончат свою кровавую партию. Пока не сгребут под собой весь город, задушив его в собственной крови и разорвав его на части.