Блеск в угасающей искре, что смелость не оставила ничего на ветру.

Ветерок, теплый уют. Как бы тебе понравилось здесь. Под янтарным светом. Путешествовать по землям Ли Юэ оказалось не так сложно, как он думал вначале. Здесь путники могли свободно пройти в любую точку земли, если только у них были необходимые для этого материалы; кроме этого, ничто не могло остановить его. Никакого официального оформления или документации, никакого пристального взгляда комиссии, никакой личности до мельчайших деталей, записанной где-то на бумаге. Здесь он мог просто ходить по грунтовым дорожкам, петляющим вокруг гор и водоемов, и свободно путешествовать, где ему вздумается, и ничто не пыталось помешать ему в этом. Конечно, некоторые миллеритские стражники время от времени допрашивали его, но он говорил им все, что считал возможным пропустить, и они отпускали его в путь с добрыми напутствиями и пожеланиями, а иногда и с вполне уместным любопытством. Время от времени он посылал письма с попутным ветром на флот "Крукс" и получал ответ от капитана с вопросом, как он поживает, на что тот отвечал теплой запиской и кратким описанием пейзажа, окружавшего его в данный момент. Сегодня погода была ясной, солнце грело, и он стоял в развалинах какого-то храма в месте, называемом бассейнами Лухуа, воды которого были аквамариновыми и прекрасными. Рыбы, усеивающие воды, цветы лотоса, украшающие берега, странные статуи, о которых он не знал, и древние факелы, зажженные какой-то странной магией. Деревья с прекрасными оранжевыми листьями, дающие хорошие тени для отдыха, флора, украшающая пейзаж, и фауна, резвящаяся в кустах, разбегающаяся при легком шуршании ветвей. Он хмыкнул, покрутил кисть между кончиками пальцев неперевязанной руки, а затем прикоснулся ею к свитку бумаги, который принес с собой. Один добрый трактирщик предложил ему одолжить немного бумаги за то, что он отпугнет нескольких монстров, и он с радостью согласился. И снова, как это часто случалось, его руки снова бездействовали, покоясь на камне, на котором он сидел, когда он перевел взгляд на пушистые белые облака, проплывающие над головой в свете солнца. Он задумался, откинув голову назад и закрыв глаза, впитывая окружающее тепло, сколько раз он видел такой вид... Сияющие воды текут. Одинокий лист, свободно танцующий. Цветущий лотос. Кадзуха, - прошептал ему голос, - ты опять отключаешься. Давай, если мы хотим достичь вершины к закату, нам лучше поторопиться." Он медленно открыл глаза и увидел знакомое лицо, нежно улыбающееся ему с забавным выражением. Рука убрала его челку с дороги, затем легла ему на плечо, раздалось мягкое и нежное хихиканье. Присел рядом с ним, высокий хвост, держащий беспорядочные волосы, праздно развевался в воздухе, сверкая золотом, таким, таким ослепительным. Его имя... "Конечно, я могу немного отдохнуть? Мы шли весь день, - ответил он, его собственный голос звучал отстраненно, пусто, пусто, так кротко по сравнению с легкими тонами другого, - ты всегда так торопишься идти. Разве мы не должны ценить пейзаж?" Как теплая рука лежала на его плече, как искры пробегали по его телу, как наивен был тот, кто не замечал тоски в его сердце. Его друг рассмеялся более энергично, хлопая его по плечу более искренне, прежде чем встать и вытянуть руки над головой, зевая. Пятнистые тени деревьев над головой накрыли его плечи и голову, создавая листовидные пятна света на его лице, глаза в тени и губы в свете. "Я просто хороший друг, сопровождающий тебя, не так ли?" - сухо ответил другой, вскинув бровь и снова сверкнув фейерверком улыбки, так, что он прищурился в ответ. Его разум был затуманен. Затуманен бурей, которая кружилась и бушевала, дождь бил в его череп, громкий и неумолимый, сомнения и страхи вместе с ними, бесконечные и вечные. Буря редко стихала, и как непрерывно она становилась. Иногда ему даже хотелось утонуть в ней, позволить себе... "...ммм", - хмыкнул он в ответ, переведя взгляд на дерево рядом с собой, позволяя этим размышлениям затихнуть. "Ты хороший друг". Другой медленно моргнул, прежде чем фыркнуть и застенчиво потереть затылок. "Ты действительно просто идешь и говоришь такие вещи ни с того ни с сего, а... Я никогда не привыкну к этому, у меня от этого хлыст", - прохрипел Кадзуха в тихом разочаровании, а затем удивился, когда Кадзуха поднялся на ноги и стряхнул с себя пыль, тихо вздохнув. "О, так мы собираемся продолжить поход?" "Мы не можем пропустить закат в такой ясный день, не так ли?" Молчание, всего на мгновение, прежде чем улыбка вновь появилась на этих губах, и его друг, возможно, никогда не привыкнет к его комплиментам с прямым лицом, но он никогда не привыкнет к этой улыбке, которая каким-то образом разогнала тучи в его голове. <i>Праздная болтовня наполняет. Воздух, предназначенный для вдыхания. Разделенные мгновения, серые облака. Пустое видение в его руке, тусклое и серое, все еще отражало свет, отражающийся от него, и его взгляд следил за этим отражением, ища где угодно мерцание элементальной энергии, где угодно, любые затянувшиеся следы этой посланной богом силы, любые последние воспоминания о том, кто когда-то владел ею так... ...оно оставалось такого же безжизненного цвета. Он взглянул на него, всего на мгновение. Позволил себе разозлиться, дать волю ярости, всего на мгновение, прежде чем... выдохнуть. Бесполезно пытаться расстраиваться из-за чего-то в прошлом. Он смирился с этим. Он всегда позволял природе взять верх над своими эмоциями, успокаивал себя, позволял буре пройти через него и над ним, и смирялся с этим. Каждый раз. С того дня его разум только больше затуманивался... даже если он понимал это, даже если в конце концов он ничего не мог сделать, чтобы изменить это, все же, конечно, он мог позволить себе чувствовать к тому, кого он называл другом? Окружающие всегда воспринимали его как осенний ветерок, тоскливый и прохладный, мимолетный. Его друг был таким же, невежественным, не замечая вихря, охватывающего его в каждое мгновение, но в чем его винить? Он не хотел, чтобы кто-то знал об этом вихре, не хотел быть никем, кроме кленового листа, танцующего на этом осеннем ветерке. Но он жалел об этом. И все же он пытался, так отчаянно пытался, пропустить это сожаление через себя. Все же он пытался представить себе другую жизнь, где он не был бы так напуган бурей, бушевавшей в его груди, и старался бы держать ее в тайне... но такие мысли были вялыми, бессмысленными, пустыми, как видение, которое он так крепко прижимал к груди сейчас. Он свернулся калачиком, стиснул зубы и с трудом сдерживал звук на языке, пряча глаза под челкой, потому что некому было отмахнуться от нее с характерной нежностью, некому было сжать его плечо и заставить расслабиться, некому было прислушаться к буре и удержать его в ночи беспокойного сна. Руины молчали вокруг него, словно уважая его горе. Квакающие лягушки удалились в свои каменные обители, рыбы спрятались среди лотосовых тростников. Даже лепестки цветов лотоса затихли, как затихает ветерок, все затаилось, словно природа была терпелива к нему. В солнечном свете чужой земли у него было только две верные связи с тем местом, которое он когда-то называл домом: клинок на боку, вечно верный и преданный, и видение того, кто когда-то был им. Тоска, тщетные мысли. Несмотря на ложь. Если бы только время лечило. "...это прекрасно", - пробормотал другой в благоговении, глядя на золотое сияние солнца, разливающееся по безмятежной морской воде, рябь блеска отражалась в гладких волнах, ни один из этих горных приливов не нарушал спокойствия пейзажа. Его волосы горели так же, как эти волны, яркие и теплые, цвета увядшего листа гинко, его глаза сверкали в благоговении, рот слегка приоткрылся при этом зрелище. "Какой чудесный закат..." Он уставился на выражение лица другого, на волосы, обрамляющие его лицо, на золотую линию, пересекающую шрам на носу другого. "Да, - ответил он рассеянно, видя, как синева шарфа на плечах другого переливается пурпуром в лучах заходящего солнца, насыщенный малиновый и эбеново-черный цвета одеяния, кусочек пшеницы, едва зажатый между зубами другого, - "это действительно так". Они сидели вместе, в мягких травах на склоне утеса, с видом на раскинувшееся перед ними море. Шорох воробьев, возвращающихся в свои гнезда после долгого, теплого дня, лисы в подлеске, рыскающие по норам, хорьки, улепетывающие прочь, цветы, развевающиеся под вечерним солнечным ветром. "Я рад, что мы успели подняться сюда вовремя", - снова раздался хриплый смех, рука потянулась, чтобы легонько потрепать его по плечу, - "этот вид - действительно нечто иное". Его глаза проследили за светом, разливающимся по фигуре другого, до пальцев, обвившихся вокруг его плеча, и он прикусил язык, когда другой убрал руку к себе на колени. Вместо этого он кивнул головой, соглашаясь с замечанием другого, и наконец перевел взгляд на солнце, опускающееся ниже волн. "Тебе лучше?" - спросил другой, повернувшись, чтобы посмотреть на него. Он не осмеливался встретиться взглядом с нежным лицом другого. "Да, думаю, да", - выдохнул он немного слишком быстро, отводя глаза и набирая воздух в легкие, чтобы не столкнуться с теплом, поднимающимся по лицу. "Кажется, природа творит чудеса для ума", - проворчал он, позволяя векам сомкнуться и снова ощущая растительность вокруг них, слушая, как волны плещутся о скалы, как деревья медленно раскачиваются. Молча, он наклонился к другому, чуть-чуть, еще чуть-чуть, прежде чем его голова легла на плечо друга. Легкое подергивание, прежде чем рука снова коснулась его плеча, но на этот раз это была рука вокруг него, и другая была теплой, теплой, теплой, теплее, чем закат, который они наблюдали вместе. "...ты уверен, что с тобой все будет в порядке?" - пробормотал другой, голос стал более глубоким, тихое беспокойство поселилось глубоко в его груди, дыхание призраком проносилось вдоль его ушей. Он открыл глаза, осторожно взял в руку малиновую мантию другого, сузив глаза, наблюдая, как линии белого золота исчезают по мере того, как солнце продолжает опускаться. Это было несправедливо, что другой задал ему этот вопрос так искренне. Он бесконечно хвалил природу, за ее доброту и безжалостность, и все же тепло того, кого он мог назвать другом... "Со мной все будет в порядке", - солгал он сквозь зубы, чувствуя, как что-то щиплет его веки, - "странники не так-то легко поддаются себе". Он чувствовал, как чужой взгляд впивается в его голову, прежде чем нежная рука провела по его голове, запустив пальцы в его волосы, и его плечи задрожали, когда он почувствовал это ощущение, искры, пробежавшие по его венам. "...если ты так говоришь." Он не дал всхлипу вырваться из его губ, только тонко выдохнул еще раз, когда он положил голову на плечо того, кого он называл другом, когда тот, кого он называл другом, провел пальцами по его коже головы, когда тот, кого он называл другом, обнял его, когда солнце скрылось в море, небо засияло звездами, каждая в отдельности. "Знаешь, - голос другого снова стал мягким, - ты можешь рассказать мне все, что угодно. Я всегда готов выслушать". Как громко этот поток звучал в его ушах, его пульс бился, как капли дождя о каменную стену. "Это... ничего важного, - прошептал он, - просто... какие-то бессмысленные мысли". Он сдерживал все слова на своем языке, всю воду, удерживаемую плотиной в его горле, все то, что он хотел сказать, все то, что не подобает тому, кто называет себя самураем. отчаяние того, кто... Пальцы другого провели по его волосам, прежде чем голова слегка склонилась и легла на его голову. Он услышал, как тот хихикнул, прижавшись к нему чуть крепче. "Хорошо, Кадзуха". Морские брызги переливаются. Твоя улыбка, ярче солнца. Мое желание, недосягаемое. </i> Слезы катились по его щекам, когда он прижимал ее к груди, дыхание было торопливым, капли дождя сыпались из его глаз. Его собственная буря, настигла его, шлюзы прорвались, некрасивые и все же человеческие. Это беспокоило его, насколько эмоциональным он был, и все же это горе, эти слезы, они были его напоминанием, его последним оставшимся памятником. Было ли это эгоистично? Возможно, да, и все же слезы не останавливались. "Я так и не смог сказать тебе, - прошептал он тишине вокруг, безжизненному благословению богов в своих руках, - я так и не смог сказать тебе, как я был благодарен тебе. Я так и не смог сказать тебе, как сильно я тосковал по тебе. Я так и не..." Хныканье вырвалось из его рта, и он прикусил губу, чтобы задержать дыхание и заговорить снова. Тишина ничего не сказала ему в ответ, и он позволил себе заплакать в тени дерева, полуденное солнце ярко светило над его головой, звезда была так далеко. Вода, стекавшая по его лицу, больше походила на пламя, обжигающе горячее на его коже, ошеломляющее в тысяче аспектов, и все же не было никого, кто мог бы наблюдать их, кроме природы вокруг него. "Я скучаю по тебе", - слова затихли, ему не хватало дыхания, чтобы говорить, но он все равно ни к кому не обращался, - "Я скучаю по тебе, по твоей доброте, по твоей храбрости, по твоей силе. По твоей храбрости, которая оставила меня ни с чем. Ты оставила мне лишь пустую оболочку видения. Как жестоко с твоей стороны". Он тихо задыхался, прежде чем слабо рассмеяться, прижимая ракушку к щеке обеими руками, еще больше слез пролилось на его глаза, когда он смотрел на свое отражение в слишком прозрачной воде. Мешки под его глазами были очевидны для его беспокойных ночей, его волосы были немного более дикими, чем все эти месяцы и годы назад. "Ты была дома", - и он поцеловал стекло не-видения в своих руках, холодное от его губ. "Я так и не смог назвать тебя больше, чем другом". Звуки мира возобновились вокруг него, листья шелестели от теплого ветра, обдувая его, пока он смотрел на раковину в своей перевязанной руке. Он плакал посреди незнакомой земли, над кем-то, кого он когда-то знал, держа что-то, что не принадлежало ему, и никогда не будет принадлежать по-настоящему. Каким глупцом он был, думая, что они могли бы встретиться снова под ярким взглядом бога, жаждущего вечности. Какая наивность. Если бы он сказал эти слова раньше, если бы он рассказал другому о буре в своем сердце, был ли бы другой все еще... "Я люблю тебя". Ответа не последовало. Земля, удерживающая рост. Мы могли бы жить здесь как одно целое. Под лазурными небесами.