добрый

— Я тоже умер на войне, — говорит Жан, отодвигая соседний стул и садясь за стол. Анна не поднимает головы. Прижавшись лбом к костяшкам переплетённых пальцев, опершись локтями на стол, смотрит в никуда. С тех пор, как дед Слава на своём горбу приволок её в госпиталь и сообщил, что теперь эта девушка в капитанской шинели — одна из них, ею занимался Жан. — Ты захочешь сказать, что это не та война, не та сторона и не те обстоятельства. Я скажу тебе, что война есть война, ma chérie. — Жан тоже опирается локтями о стол, но смотрит не на Анну, а вперёд, на висящую на шкафу лубочную картинку с крестьянкой, выгоняющей из избы французского солдата, которую когда-то в насмешку повесил дед Слава. — Война — это кровь и боль, это когда думаешь, что вот-вот свалишься от усталости и больше уже не встанешь, но чудом продолжаешь держаться на ногах, когда перестаёшь запоминать лица тех, кто умирает на твоих руках… Жан замолкает. Анна, не поднимая взгляда, глухо говорит: — Война — это кровь и боль, но на войне я знала, кто я и что должна делать. А теперь я… непонятно кто, я монстр, — она запинается, — но я не хочу причинять вред невинным людям! Анна наотрез отказывается пить кровь. Даже когда дед Слава доходчиво объяснил ей, что иначе она «будет подыхать в мучениях, как забитая кобыла, а потом всё равно сорвётся». — Новый статус не значит полный отказ от прежних идеалов, — Жан качает головой. — Я как был врачом, так и остался. Ты можешь вернуться на войну. Только теперь тебе придётся считаться с новыми потребностями. — Пауза. Пыль медленно кружится в жёлтом свете. — Дед же объяснил тебе, что мы не убиваем людей, а берём только часть их крови? — Да, но кровь… — Нам она нужна. Анна молчит и упрямо хмурится. Шинель, подшитая после выстрела, висела теперь в прихожей, а на девушке осталась тоже заштопанная гимнастёрка, с которой та наотрез отказалась расставаться. Подпоясанная, подчёркивающая худую фигуру. Это казалось полузабытым сном, но когда-то Жан сидел так же с только инициированной Ольгой, разве что не в столовой, а возле постели с накрахмаленными простынями в её семейном поместье… да, иное было время. А ещё — Ольга знала, на что идёт. У неё, единственной из них всех, был выбор, который она сделала по доброй воле, в здравом уме и твёрдой памяти. Ни у этой девчонки-комсомолки, желавшей лишь защитить свою страну, ни у самого Жана… — Я тоже не хотел вечной жизни, — говорит вдруг он, и она впервые поднимает взгляд. Смотрит кристально-чистыми серыми глазами. — Я ждал лишь, когда кончится война — уж неважно, чьей победой, — и я смогу вернуться домой, продолжить врачебную практику где-нибудь в Провансе, встретить милую француженку и состариться с ней в окружении наших детей и внуков. Я… был простым человеком с простыми мечтами. — Так а что теперь делать с мечтами? — спрашивает она, не сумев спрятать нотку наивности. — Я… хотела вернуться с войны, надеть платье с выпускного, а ещё лучше — купить новое и пойти на танцы… — Отчаяние почти готово расплескаться, но Жан прерывает её. — Я приглашаю тебя на танец, — он улыбается удивлению в её глазах. — Когда ты вернёшься с войны, мы найдём тебе платье и потанцуем. Обещаю подобрать к нему лучший костюм. — Всё это было бы невинным флиртом, которым он упивался после скандального разрыва, если бы Анна не казалась такой… своей. Родной по внутренней сути. — Я принимаю приглашение, — впервые она улыбается: неровно, но, кажется, искренне. — Но сперва нужны силы, чтобы пойти и вернуться, — Жан кажет клыки в улыбке. Анна молчит, но уже не возражает, и он встаёт, из стеклянной бутылки наливает кровь в гранёный стакан и ставит на стол, не убирая руки. — Пей, Анюта. Русские уменьшительно-ласкательные не нежнее, но теплее французских. Анна берёт стакан и пальцы кладёт поверх его. Регенерация скрыла все следы, но Жан знает, на её руке были мозоли, была грязь под ногтями; это была рука человека сильного, закалённого и доброго. Человека, который останется таковым, даже перестав быть человеком. — Спасибо, — Анна улыбается окровавленным ртом, показывая клыки. — Ты тоже очень добр ко мне.