Упряжь

— Ты когда думаешь домой возвращаться? — Тобирама поднял взгляд от тарелки. Голос спокойный, тон приятный, чуть любопытный, но это лишь иллюзия, а вопрос — давление, намек, совет. И Хаширама это чувствовал хорошо, точно. Сначала опешил, а потом прикусил губу, задрав взгляд вверх, к потолку. Умилительно, невинно. И более чем показательно. Высказывал молча все то, что не мог произнести вслух. Тобирама не младшенький братик, который ничего не понимает, а хозяин. Хаширама же — гость, непрошенный и может даже нежеланный. Но пусть он и хозяин, пусть дом его, а Хаширама тут на птичьих правах, все равно Тобирама маленький, глупенький братишка, который ни черта не понимает в отношениях, а в семье и подавно. К тому же не стоит ему лезть не в свое дело, нос свой совать туда, куда не просят. Так Хаширама думал. Он злился на себя, на жену и эту клятую семью, но молчал. Знал, что с брата не станется выставить его за порог мигом, как шавку паршивую вышвырнуть за шкирку. Он давно перестал воспринимать его Хаширамой, одним единственным, родным, теперь в довесок шли и жена его, и дети его. И Тобирама был готов кидаться за них с тем же рвением, что когда-то за старшего. Хаширама был зол, и зол не просто, а до сих пор. Он заявился поздно, пришел в домашнем, лохматый и всклоченный, с глазами бешенными и с красным следом маленькой ладошки на щеке. Крик в их доме стоял ужасный и бессмысленный, все мало-мальски весомые слова уже кончились, остались только пустые обвинения — оскорбления любимому от любимой, благоверной от благоверного. От очередного его аргумента балка пошла трещиной со страшным треском, а последний выпад оборвался хлесткой, унизительной пощечиной. Тогда он и ушел молча, не прощаясь с женой, не взглянув на детей, жмущихся в углу, только хлопнул дверью что есть силы. И который день появлялся на людях в чужом — белом с синем — хоть так не хотелось выносить сор за порог. Тобираму брат не смущал, он всегда рад его встретить, но понимал он слишком хорошо, чем это чревато. Чем больше он тянет, чем больше ершится, тем вероятнее Мито, вспыльчивая, не пустит его и на крыльцо, отправит катиться куда подальше. И может Хаширама ждал, что та придет сама — не секрет, где муж ночует — и позовет домой, то ли простит, то ли попросит прощения. Но Мито не в жизнь этого не сделает, будто бы Хаширама ее плохо знает, она и пальцем не шевельнет, а хотела бы — уже пришла. Такому любая простит все, стерпит и улыбнется. Прощают обычных, пьяниц прощают и глаза на поднятую руку закрывают. А Хаширама совсем другой, весь из себя такой понимающий, сильный, добрый, честный, Бог Шиноби. Но Мито было плевать на все его регалии и титулы, кроме двух: муж и отец. И она за так не извинит. — Я тебя стесняю? — подал он голос, наивный, уступчивый. Хаширама давил на совесть, он знал, как. И Тобирама выдохнул раздраженно: — Нет. И Тобирама сдался. Он знал много о брате, знал, что он простодушный и ласковый, искренний и до глубины души добрый. Он мог любить сильно и с полной самоотдачей, он мог принимать всю любовь и возвращать ее сполна. И эта злость никак не вязалась, потому что злился он на самого дорого человека, на женщину, которую обещал носить на руках всю жизнь. И мало ли, что и кому он обещал в забытьи чувств, окутывающих молодого и ветреного, но выполнял он обещание долгие годы. Трепетно и честно. Теперь же брови от одной мысли о доме морщились, а губы дрожали недовольно. Тобирама не спрашивал, не решился. Меньше знаешь — крепче спишь, да и Хаширама упрямо молчал, упрямо делал вид, что нет никакой жены, и детей никаких нет, а у брата он гостит по доброй воле. Ходит, довольный, по дому, восторгаясь дурацкой вазой, будто видит впервые, пьет чай от безделья и улыбается, улыбается. Напряженно улыбается, без обычной легкости. Тобираму этот маскарад раздражал, но он терпеливо ждал. Еще через пару дней Хаширама устал наконец-то, прекратил круги наяривать по дому, не замолкая и на секунду. Он расположился на верандочке, курил без разрешения, морщился, и Тобирама едва ли удивился бы, если б за его нисколько не расслабленной фигурой, пряталась бутылка, в тени стоящая. Но не было ни бутылки, ни пьяных разговоров. Хаширама пил от того, что счастливый, а не от несчастья. А сейчас он был несчастлив, и Тобирама сидел рядом тихонько, незаметно, надеясь, что вот-вот придется и разговор этот начать. — По детям скучаю, — только заявил Хаширама, понурый, глядя в бок. Тобирама промолчал, потому что его ответ, честный, не придется брату по душе. А лукавить не хотел. Хаширама и сам знал ответ, простое решение, но вдруг оказался горделивым глупцом, не желающим признавать очевидное. Тобирама чувствовал себя идиотом, мявшись перед дверью, но вошел без стука — обычно. Он проходил мимо, и зайти решался долго. Наверное, он, пустив брата, оказался на другой стороне баррикад, и видеть его тут никто не хотел. Но твердил себе, это же тоже — семья. На его тяжелые шаги, напряженные переминания на месте, выскочила девочка. И радостный крик папа-папа! в миг сменился понурой головкой у его ног. Он улыбнулся натянуто, чувствуя себя виноватым. Поворошил девочке волосы, и она, грустная, все равно пошла на руки. И щебетала-щебетала детским голосочком, все пытаясь выведать у Тобирамы что-нибудь об непутевом отце. Маленькая, бедная девочка, ей было невдомек о всех распрях взрослой жизни, она лишь хотела, чтобы все было как раньше, чтобы и мама, и папа рядом. Тобирама врал, обманывал наивную малышку, а она доверчиво кивала, последний раз спросив шепотом на самое ухо: — Это ведь не потому что они кричали? — Нет, солнышко, — тихо ответил он, уверенно, что сам поверил, и увидев Мито сказал, — здравствуй. Она стояла руки-в-боки, насупленная и смотрела неприветливо. Кивнула, подходя ближе и собственнически забрала дочку с его рук, та бурчала, но не противилась. Смотрела на Тобираму взглядом озлобленным и ребенка прижимала сильно, хоть девочка была великовата для маленькой женщины. — Присмотри за братом, — сказала она, отправив ее. Оглянулась несколько раз, проверяя, послушалась ли, и снова перевела на Тобираму взгляд. Тобирама мужественно не подал виду, но внутри сжался. Он Мито побаивался всегда, а сейчас особенно — лез ведь в раскрытую пасть к голодному льву. Львице, что еще страшнее. Она прикусила губу, вскинула подбородок. Этот — так называла Хашираму, пренебрежительно кидала слово, отказывая назвать мужа по имени, а когда-то только дорогой, мой и любимый. Тобирама пытался урезонить ее, подбирая слова осторожно, но казалось, что с самым яростным каге договорить легче, чем с женой брата. — Ты же знаешь его, — попытался непринужденно улыбнуться, — он дурак, не придет сам ведь. — Значит, я дура тоже. И идти никуда не собираюсь. Они шептались, чтобы детей не пугать и завлекать, но шепот был взвинченный, возмущенный. Слушать она не хотела, а он попытался урезонить последним: — А что ты детям скажешь? — Не я должна перед ними оправдываться. Точка, разговор окончен, и Тобирама, кивнув, ушел. Хашираме не говорил и не намекал, только смотрел, как с каждым днем он становился все более понурым и неразговорчивым, не хотел ничего не видеть, не слышать. И ковырялся в тарелке, будто рисинки пересчитывал, а не ел. — Тобирама, что мне делать? И вдруг понадобился совет от человека умного, понимающего и спокойного. Хаширама не знал, что делать, а у брата всегда был вариант в таком случае. Было какое-то решение, а какое — другой вопрос. У Хаширамы все равно ни единого варианта. У Тобирамы не было плана и верного ответа тоже не было. И он снова лукавить не стал: — Твоя жена, тебе лучше знать, — но от совета не удержался, — извинись. Хаширама как неприкаянный ходил под окнами своего дома, поглядывая в окна, приоткрытые щели издалека, не осмеливаясь подобраться ближе, а тем более войти. Силуэты мелькали, и он без труда их узнавал, и каждый отдавался глухой болью и тоской щемящей. Свет потихоньку гас, сначала в детской, потом в основной части дома. Спотыкаясь, он подошел ближе, забрался на верандочку и стукнул пару раз уверенно, чтобы не было возможности передумать и трусливо сбежать. Трусом он не был, но и решиться было тяжело, гордость удушить, вину проглотить, и не просто прийти, а зайти. Мито распахнула сёдзи резко, напуганная, кутаясь в теплую накидку. И на лице ее мелькнуло облегчение сперва, но мигом оно сменилось раздражением. Она вздернула носик, прикусила губу, и брови у нее нахмурились. Всегда ее грозная мина казалось Хашираме забавной и смешной, хоть он и боязливо сжимался каждый раз, подыгрывая. Теперь немело взаправду. Он протянул из-за спины руку с одним-единственным цветком, улыбаясь. Готов бы был все цветы мира ей отдать, но Мито цветы не любила и нужен был ей лишь один, выращенный Хаширамой из собственной руки, красивый, ярко-красный, с нежными лепестками и широкими листами. Тот самый цветок, который когда-то он показывал еще в детстве, неловко и неумело пытаясь впечатлить дальнюю родственницу. Тобирама громко смеялся, а Хаширама улыбался, отводя взгляд, и говорил, что он совсем в цвет ее волос. Мито, румянившись, цветок забрала, и долго хранила, до самой свадьбы держала в спальне. Теперь она тяжело вздохнула, улыбка, невольная, тронула губы слегка, будто передумав на полпути, а взгляд еще сильнее нахмурился. Она приоткрыла рот, что-то сказать собираясь, но Хаширама вмиг убрал улыбку с лица и серьезно сказал: — Прости меня. Мито заглянула в глаза, словно на искренность проверяла. И он хотел бы взгляд отвести, спрятать, но только облизнул губы и продолжил: — Я никогда тебе не изменял. И даже в голове не помышлял о других. В дом не пригласила, но не выгнала. Они присели — вместе — молча. И обоим было стыдно, неловко и неприятно. А еще больно хорошо и комфортно и наконец-то на своих местах. Слова так и не обронили, только, уже уходя, Хаширама услышал: — Дети хотят тебя видеть, — ласково вдруг. Он кивнул, улыбнувшись. С утра снова с ноги на ногу переминался у собственного дома, но вошел. И дети бежали гурьбой, толкаясь и вереща, висли на нем, наперебой что-то рассказывали, и спрашивали: — Папа, ты ведь навсегда останешься? Ты больше не уйдешь? И он умоляюще посмотрел на Мито за спинами детей, а она улыбалась. Только кивнула в ответ на детские вопросы. И он обещал, что никуда больше не уйдет.