Выжженный город

В тихую ночь, что окрасила город пугающим багрово-красным тоном, Дилюк Рангвиндр, капитан Ордо Фавониус, принёс самому себе клятву в том, что помешает предателю родного города и собственного отца развязать войну. Прошло всего три года, но забыть об этом не пришлось. Он не знал, зачем продолжал считать — пусть даже мысленно — нечто настолько привычное, как количество встреч, пусть совершенно случайных и неловких, с одним старым знакомым, однако упрямо продолжал это делать: записывать, зарисовывать образы и голоса где-то в потайных уголках своей души — где-то там, где бы его не потревожил ни один живой человек. Хотя… Одному, кажется, удалось. И дело наверняка было в том, что каждый взгляд, брошенный на него, заставлял испытывать невыносимое желание спрятаться — от всего мира и даже от себя самого. Просто… Не таким должен был быть финал. Не так они должны были попрощаться — и уж тем более, заново, будто обо всём позабыв, поздороваться и протянуть друг другу руки. Дилюк ведь знает — руки Кэйи покрыты мозолями и мелкими шрамами. Запятнаны кровью — кровью проклятого королевства, кровью всех его жителей, что были отвергнуты звёздами. И он, наивный дурак, действительно пытается их спасти. Дилюк почему-то уверен, что не получится, но Кэйе, вопреки здравому смыслу, продолжает верить — пусть и корит себя за это, пусть ненавидит. Три года разлуки были невыносимы, но если бы это на самом деле помогло обо всём забыть! Получалось ровно наоборот: даже на пороге смерти Дилюк, отчаянно борясь за собственную жизнь, старался вспомнить то, ради чего сражался. Ради чего? Ради избавления от собственной боли, ради заживления душевных ран? Нет. Наверное, ради того, чтобы Кэйа остался там, в Мондштадте, даже когда треклятая война доберётся до этого славного города. Он хочет — хотел бы — сражаться с ним плечом к плечу, защищать родные земли вместе и, смеясь, возвращаться домой, обсуждая планы на завтрашний день. Но такого не случится. Приходится лишь издали наблюдать, быть невольным свидетелем чужой жизни и вспоминать о том, что было разрушено. Как глупо. Мондштадт, знакомые с детства луга, ровные и чистые улочки — всё рядом, стоит лишь протянуть руку! Где-то здесь, среди этих людских толп, день за днём пропадает человек, с которым они поклялись защищать друг друга. Важные сердцу места — старое поместье отца, хранившее дорогие воспоминания, винокурня, таверна на центральной площади, бескрайние поля — приветливо встречали его, а вот родные люди… Исчезли. Отныне каждая смена в собственной таверне была невыносимой: приходилось всё время молчать, обслуживать новых клиентов, терпя и нарастающий гул, и ужасный тошнотворный запах спирта, а ещё слушать, как прямо перед барной стойкой один из рыцарей раз за разом пытался завести с ним разговор, попутно выпивая один бокал вина за другим. О, архонты!.. Этот человек настолько коварен, что готов даже уйти из таверны последним, лишь бы получить шанс вывести и без того несчастного владельца из себя? Никогда в жизни Дилюк бы не подумал о том, что придётся по собственной воле снять с себя доспехи защитника города. Город, позабыв о нём, теперь гордился другими. — Уходи. Мы закрываемся. Кэйа, преспокойно продолжавший сидеть за столом в полном одиночестве, казалось, даже не обратил внимания на эти слова. Но стоило Дилюку, обречённо вздохнув и смирившись с неизбежным, подойти поближе, чтобы повторить это подлецу, тот тут же повеселел, хотя ни один из них ещё не успел ничего произнести — и, в особенности, ничего утешительного. — Проваливай. — Надо же, — Кэйа улыбнулся как ни в чём не бывало — о, этот обманчивый оскал и заигрывающий тон, что доводят до кипения за считанные секунды! Весь этот образ благородного рыцаря и защитника всех слабых лжив — лжив, начиная от мыслей и настоящих целей и заканчивая высокомерным взглядом холодных глаз. Нет на свете таких слов, которыми Дилюк смог бы описать всё своё отвращение и презрение к этому человеку… Человеку, некогда очень близкому ему. Чёрт возьми, почему же всё так получается? Почему жизнь и судьба целых восемнадцать лет могут благоволить тебе, а после нанести несколько ударов в спину, словно напоминая о том, что за собственное счастье рано или поздно придётся расплачиваться? — Что, даже не поздоровашься нормально? После стольких лет? — продолжал Кэйа. — И не попрощаешься? Просто так возьмёшь — и выгонишь меня? — Не выгоню, а выставлю из закрытого заведения. — А ты, как всегда, точен, — усмехнулся он, будто нарочно не замечая раздражения в чужом голосе. О, да, в этом весь нынешний Кэйа — что же у него есть, кроме неизвестно откуда взявшейся харизмы, загадочной репутации и звания капитана кавалерии Ордо Фавониус — это при том, что в штабе до сих пор нет ни одной лошади? Смех, да и только. Раньше он был другим — и Дилюк знает об этом лучше, чем кто-либо другой. Но, право, они друг друга стоят: оба стали теми ещё упрямцами. — Нет, серьёзно, уходи. Ты же знаешь, что тебе здесь не рады. За три года в этом месте почти ничего не изменилось: всё так же слышны равномерное тиканье часов, разговоры припозднившихся горожан; из окон всё так же видны яркие уличные фонари и бескрайнее ночное небо, некогда безумно дорогое для них; а внутри всё тихо — и всё встречает посетителей равнодушием. — Только ты? — ничуть не смутившись, задал логичный вопрос Кэйа. — Будь по-твоему. Может, и правда, лишь я, но это не меняет дела. — Мне казалось, поездка должна была остудить твой пыл. Видимо, — он встал и с еле заметным сожалением усмехнулся, — я ошибся. Поверить не могу. Дилюк проводил его взглядом и лишь в самый последний момент решился договорить и произнести то, что было так страшно произносить, словно этим он может протянуть между ними ещё более крепкую нить ненависти и вражды: — Такое не забывается, — лаконично ответил он. — И не прощается. В последнем он сам был уверен только наполовину. Что лучше — быть совсем одному или снова подпустить к себе предателя? Чувствовать себя нужным или знать, какова на вкус боль? Он и так всё помнит: их боль — это тихая ночь после смерти отца, это разговор о чём-то важном и о чём-то, что ставит крест на них обоих, это металлический звон, это ледяное сияние, это его, Дилюка, безудержный крик… И кровь. Кровь, пролитая зазря. Зачем же давать клятву, если не сможешь её выполнить? — И куда же мне идти? — обернувшись на пороге, невзначай спросил Кэйа. — Домой, — сжав зубы, со злостью процедил Дилюк. Видят архонты — его тяжело, очень тяжело вывести из себя, но этот человек одним своим присутствием заставляет ненавидеть весь мир вокруг! Скрип двери ощущался настоящим спасением. Хотелось сесть на пол, закричать отчаяния, рвать на себе волосы, обвиняя в несчастьях весь мир, но кто он такой, чтобы позволять себе такую наиглупейшую вольность? Приходится и дальше молча вспоминать об обиде. Дилюк помнил Кэйю ещё нескладным стеснительным мальчишкой, который изо всех сил старался выдавливать из себя улыбку на людях — лишь бы не разочаровать, лишь бы не показать свою слабость и не дать ей волю. Впервые за долгое время Дилюк услышал его смех, — шаловливый, по-мальчишески заливмстый — когда с присущей ребёнку наивностью столкнул нового друга прямо в озеро и нырнул следом за ним. Это было больно — но больно по-детски. — Если для того, чтобы ты улыбался, тебя нужно сбрасывать в воду, то я буду делать это хоть каждый день, — пообещал Дилюк, пока Кэйа отряхивал мокрые волосы. Предложение почему-то было встречено с непониманием. После дни пролетали легко и незаметно: они сбегали из дома в лес, лазали по деревьям и наблюдали за жизнью города с высоты, разыгрывали слуг, не боясь получить нагоняй от мастера Крепуса, дрались на деревянных мечах, зная, что никогда не ранят друг друга по-настоящему, делили на двоих мечты, планы и цели — ныне забытые. От молчаливого и напуганного Кэйи, брошенного собственным отцом на чужих землях, не осталось ни следа — во всяком случае, Дилюк хотел бы в это верить. За время, проведённое вместе, они изменились — и вдруг поняли, что в одиночку с трудностями жизни уже вряд ли справятся. Детские голоса снова напоминали о себе в самое неподходящее время. «Я всегда буду рядом» — какая глупость! Уже больше трёх лет эта напасть не давала спать по ночам. Раньше всё казалось каким-то простым; сейчас же, в одиночестве возвращаясь в собственный дом, Дилюк сетовал, что не может променять своё равнодушие на душераздирающую тоску. Чувство, разрушающее изнутри, куда лучше нескончаемой пустоты. Что толку от улыбок добрых прислуг, от ночной тишины, от мерцающих вдалеке огней города, если это больше никогда не принесёт радости? Дилюк, машинально раздавая указания, совсем не задумывался — пытался — над тем, что сегодня у него не получится сомкнуть глаз. Этот сон всегда был одинаков и преследовал Дилюка, словно какое-то проклятие. Сколько лет прошло с того момента, когда он, впервые неожиданно проснувшись посреди ночи, вдруг почувствовал, что не может дышать? Хриплые и судорожные попытки вдохнуть, чувство тяжести на груди, кома в горле и слёз, горьких невысохших слёз на щеках, что не переставая, текли из глаз и жутко щипали их — всё это запомнилось смутно, остались лишь невесомые и неприятные ощущения. И, наверное, страх — страх, что такое однажды повторится, а рядом не будет никого. Никого близкого. О чём же был тот кошмар и почему он так сильно — до боли в ноющем сердце — напугал его, Дилюк не знал. Тогда он, кажется, был подростком — и слышал эти противные, горькие слова, пропитанные ядом, видел эту печальную, притворную улыбку, от которой невольно начинало тошнить. Загадочная тёмная фигура — такая знакомая! — преследовала его даже тогда, когда он искренне надеялся на то, что смог забыть этого человека. Нет, не смог. Зачем врать себе, если от этого ни капли не легче? Он правда когда-то думал, что сможет кого-то возненавидеть по-настоящему? Он, потомок богатейшей семьи Рангвиндр, воспитанный по самым благородным понятиям, желающий помочь каждому, кого вдруг настигла беда? Ведь даже этого подлеца, что ещё недавно сидел напротив и так привычно, мило улыбался, — и при том так фальшиво, что зубы от злости сводило — он бы никогда не бросил. Просто не смог бы: даже тогда, много лет назад, смотря на заплаканное лицо незнакомого мальчика, он решился впустить его не только в свой дом, но и в свою жизнь — и поплатился за свою доброту, дав неблагодарной твари разрушить всё, что было так дорого. Честно, уж лучше бы ненавидел и желал мести, сжигая самого себя изнутри — и то было бы легче! Нельзя, нельзя так просто предавать свои принципы и забывать о страшном предательстве. Но почему-то, глядя на это знакомое с детства лицо, вспоминая звонкий чужой голос, Дилюк каждый раз ловит себя на мысли, что жалеет о случившемся. А ведь жалеть на самом деле должен далеко не он! Жалеть о всех бессонных ночах, детских обидах, о кошмарах, из-за которых собственное тело переставало принадлежать ему; это сложно, это до безумия страшно. Вскакивая с постели, сминая одеяла, Дилюк бежал к холоду — к воде, надеясь на то, что она спасёт его от металлического привкуса крови во рту. Хотелось вырвать себе язык, хотелось выдрать колотящееся сердце из груди, лишь бы больше никогда не чувствовать ничего подобного. Но на этот раз страх, вопреки всему, отступил: стоило лишь лечь на подушки, прикрыть глаза и устало вздохнуть, молясь о том, чтобы следующий день прошёл хотя бы немного лучше — и сладкая дрёма, витающая в воздухе, сковала тело. Дилюк и не собирался сопротивляться. И сон оказался холодным, пугающим: тихий мелодичный голос, напевающий какую-то детскую колыбельную, успокаивал. Дилюк знал, что проваливается в бездну. Но выбираться из неё не хотел. Пусть поглотит, пусть сломает до конца, без остатка! И там, в бездне, его встретит такой же сломленный человек — человек, готовый в любую секунду сорваться и, оставив позади сожаления, прыгнуть в Сидровое озеро. Лететь с обрыва страшно — там, внизу, никто не ждёт. Но Кэйа, словно обычный, живой человек, дрожит, морщится от ветра и не оглядывается назад — туда, где стоит Дилюк, не верящий своим глазам. И он хочет, искренне хочет закричать, оттолкнуть подальше, спасти от необдуманного, глупого и безответственного решения, но голос, предавая последние надежды, не слушается. Радость и печаль — рушатся. Смех и слёзы — исчезают. Всё, что было дорого, всё, что было связано — погибает во мраке души Дилюка, не давая возможности выбраться. Разве от осознания того, что всё происходящее — просто сон, становится легче? И он, на мгновение позабыв обо всём, бежит вперёд, пытаясь очнуться от сковавшего шока. Тянется рукой, смотрит на далёкий силуэт сквозь пальцы, пока волосы, развеваясь в разные стороны, лезут в лицо, не давая смахнуть их. Он не знает, что хочет сказать. Не знает, что должен сказать. Мысли в голове, словно рой надоедливых насекомых, разбегаются, не оставляя за собой ни следа, ни единого намёка. Он не знает, как нужно действовать, и потому молчит, пытаясь отдышаться, пока не слышит тихое и оттого невыносимо печальное: — Куда мне идти? На мгновение Дилюк застыл — задержал взгляд на чужом лице, не успев толком понять, что же снова скрывается за натянутой маской: тоска, отчаяние или же глупая, очередная несносная шутка? Этот вопрос ему знаком. Впервые он услышал его в двенадцать, когда напуганный до смерти мальчик, плача, осматривал незнакомые места вокруг, пытаясь отыскать в десятках лиц одно-единственное, знакомое ему с детства. — Домой? В город? Он делает глупые предположения, кожей ощущая чужую тревогу. Кэйа не хмурится, но и не улыбается — он стоит на краю пропасти, — пропасти собственной жизни — виновато опустив голову, и спрашивает о, казалось бы, очевидных вещах. Очевидных — и невероятных для него самого. — Зачем мне нужен город, в котором тебя нет? Каждый день после исчезновения Дилюка был невыносимой мукой, наполненной волнением и страхом, на которые Кэйа отныне не имел права. Он бы отправился за ним даже в Бездну, под землю, в сам ад — обязательно бы отправился, зная, что это может его спасти! Но Кэйа знал: Дилюк упрям. А ещё он ненавидит его. Но желание быть рядом, защитить, вернуться обратно вместе было невероятно сильным — день за днём оно, словно пламя, подвластное архонту, разгоралось в груди. И тогда Кэйа понимал — боги ошиблись, признав его своим. Ненавидит по праву — ненавидит своего брата по оружию за предательство, за беспомощность, за коварство. Ненавидит — и имеет на это все основания. Но почему же в душе до сих пор живёт надежда на прощение? Почему он так сильно желает, чтобы Дилюк, улыбнувшись, сказал ему хотя бы что-то? Но Дилюк чёрств к чужим мольбам: он стал одной из далёких, недосягаемых звёзд, дарящих свет. И пусть это глупо, пусть, Кэйа почему-то хочет верить, что однажды этот свет подарит ему и тепло, незнакомое доселе. — Моя любовь к тебе — поражение, — усмехаясь, говорит он. Теребит шелковистые волосы, нервно дёргает пальцами и, не получив ответа, продолжает: — Но я приму его с честью. А Дилюк, ничуть не поменявшись в лице, лишь немного отступает назад — пусть на шаг, но туда, где цветут бескрайние луга и поля, чарующие своей красотой и ярким великолепием. А здесь, где остаётся Кэйа, идёт мелкий снег, замораживающий душу: он обжигает сухие губы, и не приносит с собой ничего, кроме еле ощутимой боли. — Ты — прошедший сон, — гордо подняв взгляд, уверенно чеканя каждый слог, под стать одинокому обладателю силы огня, говорит Дилюк. — Я тебе не верю. И расстояние в шаг мгновенно становится глубокой пропастью размером со всю жизнь. — Не верю и в то, какой ты. И в то, что ты делал, — перечисляет он, пока кровь стынет в жилах от собственных слов. — И в то, кто ты на самом деле. Кэйа, делая неосторожный шаг назад, срывается вниз, горько улыбаясь напоследок и видя чужой опечаленно-поражённый взгляд. Он хочет, искренне хочет разбиться, утонуть то ли в озере, то ли в глазах, ненавидящих его — лишь бы больше никогда не ощущать на себе невидимую тяжесть из прошлого. Её невозможно отпустить и выбросить — с ней можно только умереть. Лететь бы с обрыва быстрее, чтобы поскорее всё закончить! Он не слышит крика Дилюка, не видит белого света вокруг, но спиной чувствует прикосновение с водой — и тут же разочаровывается в своём плане, ведь вода твердеет, спасая недалёкого капитана кавалерии от неминуемой смерти. Мороз пронзает кожу. Над головой расстилается пасмурное серое небо, неприветливо глядящее на него невидимыми глазами: боги видели, боги видели всё — и вмешались, записав необдуманный поступок в список тяжелейших грехов. Лёд не надломился, не треснул. Лёд, столько раз помогающий владельцу в беде, впервые сработал не так, как нужно. Но Кэйа не винит в этом свой дар — он винит себя и, беспомощно закрывая ладонями лицо, заходится горькими рыданиями, будто получив чьё-то разрешение на проявление истинных эмоций. Громкий, надрывный плач разносится по бескрайнему простору Тейвата, пока Кэйа, срывая голос, кричит до одурения, до боли в замёрзшем горле. Он не может этого делать. Не должен был. Но слёзы не вызывают жалости, так и не находят ответа; просыпаясь, по привычке сбрасывая с себя одеяло и хватаясь за горло, Дилюк, почему-то злясь, пытается отогнать от себя внезапный порыв волнения, теперь несвойственный ему, но остаётся уверенным в том, что Кэйа тем же вечером придёт к снова. Живым и невредимым — как и во сне. Как и подобает предателю, что будет мучаться до конца своих дней.