Когда синий - всего лишь синий

Небо над головой такое чистое и прозрачное, кажется, чище и прозрачней — просто невозможно. Пушистые облачка, и Гелиос сегодня удивительно ласков и нежен, но не опаляет землю жаром, лишь согревает тёплыми лучами. Тихий ветерок перебирает складки изящного хитона, ласкает мышцы парня, что лежит рядом, и никак не может сосредоточиться на созерцании неба: поворачивается к Мэг, облизывает губы, смотрит с доверчивостью и жадным ожиданием ласки, точно щенок, и грубые руки неуверенно скользят по хрупким плечам. Тёплые-тёплые и очень робкие, нежные. Как солнце. Мэг слабо улыбается Геркулесу и мягко подается к нему, прижимается лопатками к широкой груди. Беззащитная и немножко уставшая. Геркулесу хочется жадно целовать точёную шею, тонкие губы, но видя, как она плотно закрывает глаза и устало выдыхает, комкая нежными пальцами ткань хитона, он останавливает себя и просто зарывается девушке в волосы, жадно вдыхая странный, холодный запах нарциссов — цветов смерти. А Мэг всего лишь скрывает ресницами боль и непонимание. Небо такое чистое — так почему же она вспоминает пламя, пляшущее в чужих волосах? Такого же чистого, холодного голубого оттенка. Ветер так нежно ласкает кожу — так почему же ей чудятся ароматы разложения и сырости от реки Стикс? Здесь так легко, так просторно — так почему же ей хочется кричать оттого, что кажется: земная твердь над головой, а не небо, и сейчас придавит, сдавит, задушит! Мэг кусает нижнюю губу и, стараясь скрыть страх за злостью, оглядывается по сторонам. Может, эти две милые пташки — Боль и Паник? Тогда всё объяснимо! Ей почти удаётся скрыть страх за злобой, но трезвый рассудок, который всегда брал в ней верх над эмоциями (единственное исключение когда-то стоило Мэг свободы) чётко осознаёт: лжёшь. Обманываешь себя саму. Не в Боли и Панике дело, не в этих уродливых карликах. Дело в тебе. В тебе, Мэгера. Для друзей Мэг. А кто впервые назвал тебя так, ммм? Тот, чей голос звучит в твоих кошмарах, верно? Тот, кто всегда с тобой, куда бы ты ни пошла? Тот, кто даже сейчас, когда ты в объятиях своего любимого — любимого, искренне любимого! — язвительно шепчет на ухо насмешки, холодным дыханием ерошит волосы, и на шее проступают мурашки… И ведь ты знаешь, что его нет рядом, что он — всего лишь твоя фантазия, но, но… Громовержец-Зевс, до чего же холодно! Мэг сильнее вжимается в большого, сильного Герка, утыкается лицом ему в грудь, сжимает в объятиях изо всех сил, хоть руки её едва-едва сходятся на широкой спине, и взглядом отчаянно-ярких глаз молит о помощи. А язвительный голос в её голове насмешливо шепчет ей: «Ты ещё поскули, пташка, станешь из птички собачкой…» — Что случилось, Мэг? — Геркулесу немного стыдно прикасаться грубыми руками к густым, ухоженным волосам. И ещё ему стыдно, что он сбежал с этой взбалмошной, властной девчонкой с тренировки. Но так же, как касаться её волос и губ, ему это безумно нравится. Впервые, глядя в синие глаза Герка, Мэг видит в синеве только синеву. И ещё — небо. Голос в её сознании сыплет насмешками. Мэгера, конечно, слышит его, до сих пор слышит, но совершенно не желает слушать. Стук сердца в широкой груди Герка нравится ей намного больше.