Твердый орешек

Мишель

— Ты какой-то дерганый. После отпуска просто не узнаю, — проворчал с заднего сиденья шеф — владелец заводов, газет, пароходов и еще всякого разного Жан-Поль Делардье. Проворчал, а после еще и газетой недовольно зашуршал. Мишель в ответ молча скривился и только головой мотнул, не отрываясь от запруженной дороги. Час пик, рогатый им в зубы, и все лезут и лезут! — Куда прешь, олень безрогий?! Ну вот куда?! — Рассказать не хочешь? — Газета за спиной зашуршала еще энергичнее. — Да нормально все. — Вижу. Ладно. Но если понадобится помощь, я всегда. Ты знаешь. — Знаю… — пробормотал Мишель и вновь головой мотнул, словно норовистый жеребчик, атакованный слепнями. Помощь! С шефом он давно скорее дружил, чем служил, да и возможности у того — ого-го. Но никто ведь еще не придумал средства от дурной головы! Да и стыдно… Вот ей-богу! Потому что одно дело — юнец безусый, а другое — он, Мишель Легран, альфа сорока с гаком лет от роду, вдовец, отец двух взрослых сыновей-омег и вообще настоящий полковник, хоть и в отставке. Сначала казалось, что история с отпускным романом зацепила настолько сильно просто потому, что Мишель вдруг ощутил себя брошенкой, которым тупо попользовались. Но потом… потом пришло осознание: так больно потому, что задето не только и даже не столько самолюбие, сколько сердце. И вот тогда стало совсем худо. А главное: ну почему? Что было не так, чтобы… вот так?! — Влюбился я, — буркнул он, не имея сил сдерживаться и дальше. — Ну так это же хорошо? — осторожно уточнил Жан-Поль и опять хрустнул газетой, кажется, теперь сложив ее. — Нет. Как раз ничего хорошего. — Он замужем? Или… Или ты, что же, в безответную любовь на старости лет вляпался? Мишель на это предположение шефа смог только зарычать злобно, вскидывая верхнюю губу, будто предок-волк. А ведь как хорошо все начиналось! Полноценный отпуск — первый за много лет, море, пальмы, шикарный отель и счастье полного ничегонеделания. Встал, поел, пошел на пляж, где провалялся до вечера, вставая с горячего песка, только когда мозги плавиться начинали, и выбираясь из моря лишь после того, как под кожей возникала мелкая ознобная дрожь, рожденная приятной усталостью и охлаждением. Шикос! Праздник бездумного растительного существования. В жару есть особо не хотелось, так что на обед Мишель не ходил, а вот вечером на ужине отрывался по полной, потому что в отеле еще и изумительно готовили. А уж какой там был кондитер — ммм! Все эти пирожные, булочки, рулетики! А к ним вообще лучшее — местные сладости из орехов и меда. Нет, родину за них Мишель бы, конечно, не продал, а вот себя самого — легко. С потрохами. Собственно, почти так и вышло — именно что с потрохами. И потому, что тот самый омега, которого и следовало благодарить за теперешние мучения, подошел к Мишелю как раз в тот момент, когда тот наслаждался немыслимым по красоте и вкусноте десертом из молодых орехов, сваренных в меду и в пряностях. И потому, что сам он тоже пах так, что захотелось пошло облизнуться, втягивая в себя вместе с воздухом однозначные сигналы, исходившие от нового знакомца: запах свободного, никем еще ни разу не помеченного омеги и медовую сладость, приправленную легкой ореховой горчинкой — его личный аромат. Эх! Это потом выяснилось, что и сам омега был тем еще орешком. Причем не нежно-медовым, а твердым настолько, что хрен разгрызешь. Но тогда Мишель этого еще не знал, а потому просто смутился, что этот красавчик застал его за таким совсем неальфьим делом, как планомерное пожирание сладостей. Омегу звали Берри, Берри Мальерс. Был он умен и образован — явно не чета Мишелю, который хорошо знал, как свернуть какому-нибудь плохишу шею или вывезти охраняемое лицо из-под обстрела, но как отличить ямб от хорея или ампир от неоклассицизма понятия не имел. И не потому, что был туп, а просто никакого интереса к этому не возникало. По крайней мере, до того, как в самом начале отношений, во время экскурсии, Берри не начал показывать и рассказывать обо всем, что они видели, сам, наплевав на зануду-экскурсовода. И это было… Да нет, архитектурой после Мишель сильнее не заинтересовался, а вот на своего тогда еще только возможного сексуального партнера смотрел с восторгом: увлекшись тем, что ему было действительно интересно, Берри сделался невероятно хорош собой — раскраснелся, разволновался, будто бы изнутри зажегся. Так, как после загорался в постели — голым, зацелованным и заласканным. Но это опять-таки было позже, а в тот момент, когда близость еще только манила, не став реальностью, Мишель просто с удовольствием думал, что Берри подходит ему идеально. И внешне, и запахом, и даже по возрасту. О нем он, конечно, не спрашивал, но навскидку дал омеге лет тридцать-тридцать пять. И это было просто здорово. Прошлый не самый удачный роман показал, что слишком большая разница в возрасте и, как следствие, в интересах — не та основа, на которой можно построить что-то прочное. По крайней мере, у Мишеля не получилось, хоть в постели и было все идеально. Или нет? Или там было все просто хорошо, а что такое идеал, довелось узнать лишь теперь, когда Берри сам, став вдруг очень решительным и явно внутренне собравшись, предложил закончить с ухаживаниями и перейти к «основному блюду»? И вот тогда-то и оказалось, что этот обычно холодноватый, строгий, будто бы застегнутый на все пуговицы омега, к которому Мишель, если честно, первым никогда бы не решился подкатить, на самом деле из числа тех, про которых альфы вспоминают до самой старости, раз за разом повторяя: ничего лучше в их сексуальной жизни просто не было. Впрочем, и Берри иной раз, приходя в себя после очередного оргазма, смотрел на Мишеля так удивленно, будто и сам не верил своим чувствам и ощущениям. А уж когда его накрыла течка (по его словам абсолютно преждевременно), все обернулось делом совсем серьезным. Ну, для Мишеля так точно — страсть и щемившая сердце нежность повели за собой, закружили. Ставший особенно сильным запах Берри сводил с ума. Настолько, что с трудом удавалось контролировать инстинкты — Мишель изгрыз удлинившимися альфьими клыками всю подушку, не имея никакого права на то, чего хотелось на самом деле. Ведь Берри-то точки над «i» расставил сразу, договорился обо всем еще «на берегу», сразу заявив: это лишь курортный роман, развлечение на время отпуска. Без обязательств, без продолжения, без будущего… Мишель еще сильнее стиснул руль, выныривая из воспоминаний в ад уличной пробки, и опять мотнул головой: рогатый и все его прихвостни! И вот за каким альфьим половым органом с узлом он на эту шнягу подписался?! А теперь — вон. Мается, будто подросток пубертатный, первым гоном нахлобученный. Не ест, не спит толком, все знай вспоминает. И дрочит, как дебил, — скоро дым из кулака повалит и соседи вызовут пожарных. Но что поделать, если все помнится еще слишком хорошо: сладость поцелуев, нежность кожи под ладонями, изящный изгиб спины, упругость округлых ягодиц — не костляво-тощих, как у молодняка, повернутого на диетах и зожике, а настоящих, омежьих, которые только и тискать, при этом буквально зверея от наслаждения и восторга обладания. Берри был голубоглазым, не блондином, а, скорее, шатеном с едва заметной рыжинкой, но очень светлокожим. В этом смысле — прямая противоположность самому Мишелю. Собственное загорелое тело рядом с вечно прятавшимся от солнца омегой выглядело еще более брутальным. И это тоже нравилось, было правильным. Сексистом Мишеля никто бы не назвал, но все же, как любой военный (пусть и бывший), он полагал, что альфы должны оставаться альфами, а омеги… нет, не отправляться на кухню — босыми и беременными, но все же не изменять своей природе: быть добрыми, сострадательными, любящими. И если внешне Берри — приятно округлый в нужном месте, легко заливающийся милым румянцем — этому всему соответствовал целиком и полностью, то характером… Пропади они — эти самые орешки в меду! Медок-то хорош, а вот об орехи все зубы обломаешь! Мишель — дурачина такая — для себя точно решил: когда их совместный отпуск подойдет к концу, он предложит омеге серьезные отношения, скажет ему о своих чувствах. А, вернувшись домой, в столицу, жителями которой оба счастливо оказались, будет ухаживать, завалит подарками, окружит собой, чтобы после окончательно сделать своим. Но вот ведь какая штука: Берри, словно почувствовав, к чему дело идет, просто не дал ему такого шанса. Сначала Мишель не понял, что его банальным образом бросили — хорошо еще денег на тумбочке возле кровати не оставили в качестве платы за секс. Проснулся один, но совсем не расстроился и даже не разволновался — лежал, глупо мечтая. Думал: ну, мало ли куда Берри отправился с утра пораньше? Может, захотел искупаться до того, как солнце станет слишком сильным для его чудесной светлой кожи. Или что-то у себя в комнате забрать захотел — не все ж успел перетащить в номер Мишеля, в который перебрался с началом течки. А может, в город поехал, чтобы… ну, чтобы любовнику какой-то сюрприз устроить. Или подарить чего. В ответ на тот подарок, который вчера сделал ему сам Мишель. Эта мысль была приятной. Представилось, как раскрасневшийся Берри подает ему какую-нибудь упакованную в яркую обертку фигню, не понимая, что главный подарок кроется у него во взгляде, полном нежных чувств. А потом Мишель вскроет сюрприз, а там… Вдруг там тоже что-то такое, что сначала смутит несказанно своей фривольностью, а после подарит еще более жаркие ощущения? Прошедшая-то ночь была сумасшедшей. Берри, по просьбе Мишеля надевший на себя тот самый подарок — крохотные кружевные трусики и оттого поначалу ужасно смущавшийся, позднее, утонув в жарком мареве возбуждения, отирался и прижимался, целовал, лизал и прикусывал. А уж сам Мишель — распаленный, полный страсти и нежности, — кажется, обцеловал его всего. От ухоженных пальцев на стройных ногах, до мило розовеющих от возбуждения ушей. Здесь у Берри совершенно точно была эрогенная зона, потому что стоило прикоснуться к мочке или обвести кончиком языка раковину, как его омежий запах тут же становился сильнее. А уж если следом Мишель принимался ласкать ему соски — нежно-розовые и пухлые, будто какие-нибудь немыслимой вкусноты пирожные, сверху еще и украшенные маленькими орешками, между ягодицами у Берри сразу становилось горячо и скользко. И тогда, чувствуя это, Мишель отводил в сторону узкое черное кружево дорогущих, но очуменно эротичных трусиков, которые спереди плотно облегали омежье естество, а сзади делались почти невидимыми, и вгонял себя в податливое тело. Двигался яростно, нетерпеливо, замирая лишь после того, как возникала сцепка и альфий узел болезненно и сладко зажимало в анусе Берри. Тут оставалось только лежать, хватая ртом горячий воздух спальни, напитанный медово-ореховыми ароматами любви так, что кружилась голова. Лежать, плавясь от наслаждения. Лежать, уже не жадно, а с неторопливой чувственностью лаская сходившего с ума на альфьем члене омегу. Кончиками пальцев вниз по влажному от пота животу к выпущенному на волю из кружевного плена члену и гладеньким плотным яичкам. Нежными касаниями губ к плечам и шее… Короче говоря, размечтавшись, Мишель — дебил великовозрастный — еще какое-то время валялся в постели, глупо улыбаясь и время от времени утыкаясь носом в подушку рядом, чтобы втянуть в себя запах омеги и секса. И ведь ни на минуту не возникло сомнений, что и для Берри все произошедшее между ними — совсем не что-то рядовое, не просто курортный роман, как он планировал поначалу, а нечто большее. Но Берри просто взял и ушел. Не простившись, не объяснившись. Когда Мишель, которого вдруг стала подгрызать странная, невесть откуда взявшаяся тревога, все-таки оделся и отправился на поиски, то обнаружил его комнату пустой. А молоденький горничный, который пылесосил в ней и собирал использованное белье, дернув плечиком, сообщил лишь, что номер свободен — прежний жилец съехал.