there is a light and it never goes out

Алкоголя много не бывает. Даже если потом, утром, будет выворачивать несколько раз за час. Даже если голова будет раскалываться, будто кто-то нехило так отметелил. Даже если не будет вообще никаких воспоминаний о вчерашнем вечере. Даже если потом будет казаться, что ты уже умер. Не важно, ведь умер он уже давно. Почти как год. Когда пришло письмо... то несчастное и ненавистное письмо, в содержание которого не верится ни под каким предлогом. Запивая один стакан другим, легче не становится. Абсолютно. Даже если выхлестать все напитки, что есть в автомате. Внутри Разумовского творится бардак, но успокоить его не может, казалось ничто. С того момента действительно прошло уже много месяцев, но что такое эти месяца, по сравнению с той вечностью, что поселилась внутри парня. Вечностью пустоты и боли. Разъедающее, ноющее чувство, описаний этому придумано столько, что даже у него на счету столько не будет, но все описания просто пустые слова. Никакие эпитеты, сравнения или метафоры не передадут весь ужас, что был внутри Сережи. Казалось, он и правда сходит с ума. По началу Олег мерещился везде. В каждом прохожем, в каждом официальном представителе каких-либо компаний или интервьюере, в каждом высоком брюнете с обложки журналов, даже, казалось, в черном окне, когда темнело, солнце уходило за горизонт и наступала непроглядная тьма. Ночью спокойнее не становилось. Но сил хватало лишь на попойки да на сигареты, которые приходилось покупать в огромных количествах. Вечера казались бесконечными и одинаковыми, менялись разве что названия бутылок и пачек. Вскоре псевдо-Олег куда-то пропал, но это стало еще большим мучением. Хотелось хоть как-то, хоть где-то его видеть. Разумовский не уходил в крайность — наркотики — лишь потому, что знал, что если бы Олег… узнал об этом, то ругался бы сильно. Он и на его злоупотребление алкоголем ругался часто, за что Сереже было так стыдно, что он каждый раз до боли в сердце жалел, что вообще когда-либо пил. Но сейчас не мог не прикладываться к бутылкам, просто потому что уже не мог вывозить все на трезвую голову. Встречи с деловыми партнерами казались такими блевотными и мерзкими. Все обсуждали прибыль, более выгодные сделки, а Разумовский, сидя в дорогом пиджаке и нервно попивая то вино, то шампанское, стараясь не подавать вида, что внутри пиздец полный, думал лишь о том, что, наверное, было бы здорово, если бы на них прямо сейчас упал какой-нибудь астероид и разнес все к чертям собачьим. И его, и нудно бубнящего собеседника, и этот вычурный кабинет с дорогой мебелью, и вообще все, лишь бы этот кошмар поскорее закончился. Иногда спасала Марго. Искусственный интеллект не раз вызывал ему врача, чтобы тот в срочном порядке промыл ему желудок или даже капельницу поставил, потому что Сергей напивался иногда в такие сопли, что даже доктору, абсолютно постороннему человеку, видеть это было невероятно сложно и больно. Насколько же должно быть плохо внутри, чтобы он опустился до такого. Сегодня не было определенного плана напиться, как в прочем и всегда. Происходило это спонтанно, даже машинально. На фоне играла какая-то спокойная музыка, вроде что-то на английском. Он ещё был достаточно трезв, но звуки в голове смешались, поэтому можно было лишь догадываться. На столе стояла миска с фруктами, валялись несколько пачек сигарет и стоял коньяк, уже открытый. Разумовский лежал на диване, тупо пялясь в одну точку и поднося к губам сигарету. Она была то ли ягодная, то ли хрен его поймет. Вся комната уже давно была прокурена едким дымом, но открытое окно чуть спасало ситуацию, да и кондиционер, встроенный в стены, тоже делал свое дело. Затянувшись еще раз, он посмотрел в окно, в котором виднелись еле различимые очертания домов, и выдохнул дым через нос. Спокойствие. Сегодня внутри было именно оно. Страх куда-то делся, и он, казалось, мог сейчас спокойно подойти к окну и с абсолютно безразличным видом шагнуть вниз, даже не задумываясь, но… Было слишком в падлу. Такое странное состояние, вроде сдохнуть — это единственное желание на всю оставшуюся жизнь, а вроде... так не хочется что-либо вообще делать. Даже рука, держащая уже почти окурок, еле-еле поднималась, чтобы еще раз вдохнуть никотин. — Сергей ,— резко обратилась к нему Марго, что-то еще говоря, но тот сначала и не понял, кажется ему или ИИ вправду звала его, лишь когда она повторила, а окурок в руке больно обжег пальцы, оповещая, что фильтр уже на половину сгорел, тот оторвался от созерцания улицы. — Марго, повтори, пожалуйста,— сиплым голосом произнес Разумовский. — Сергей, к вам гость. Кому сейчас не сидится дома, он и представить не мог, но в любом случае, видеть он никого не хотел. — Пусть проваливает, не хочу никого видеть — немного грубо ответил тот. — Сергей, это Олег Волков, он настаивает. И тишина. Тишина внутри, снаружи, везде. — Что, прости? — спросил Сережа, резко садясь на диване, думая, что он скорее всего опять ловит слуховые галлюцинации. — Олег Волков — повторила она — Ждёт вашего разрешения зайти. Он за дверью. Впустить его? — Я не понимаю… Что… — нервно пробормотал парень. Сердце билось как бешеное, голова, да и все тело дрожало вместе с ним, началась какая-то дикая паника. — М-марго, можешь вывести изображение с камер, где он находится? — Секунду — тут же среагировала она. И действительно, прошла буквально секунда... И вот на экране появилось изображение. Мужчина, высокий брюнет, одет по-простому, в какую-то черную толстовку, джинсы и кроссовки, борода длинная, волосы нестрижены, но в этом всем узнается Волков. Или нет… Может опять что-то в голове. Может кто-то разыгрывает. Вглядывается в каждый пиксель, трясет уже так заметно, что хорошо, что в руках ничего нет — разбилось бы. Смотрит долго. Будто кипятком облили. Пару раз крепко зажмуривается, протирает глаза, из которых градом стекают слезы, головой трясет из стороны в сторону, но картинка не пропадает. Мужчина все еще стоит, нервно заламывая пальцы, иногда поднимает голову, смотрит куда-то в одну точку вверх — видимо волнуется. — Сергей, мне открыть двери? — переспрашивает голос Марго, а тот самый Сергей, уже буквально рыдающий, подскакивает с места и мчится к выходу, параллельно отвечая ей положительно. Бежать толком не выходит, несмотря на еще трезвое более менее состояние, ноги не слушаются вообще. Он лишь успевает открыть стеклянную дверь. По коридору быстрым шагом идет Олег. Сердце падает в пятки, в почки, в печень, куда оно только может упасть, туда и падает. Он не понимает, он сейчас умер или внутри открылось новое дыхание. Просто падает, также как сердце, на колени, рыдая навзрыд, не сдерживаясь, закрывая руками голову, просто потому, что боится посмотреть и увидеть, что это лишь воображение после коньяка разыгралось и на самом деле в коридоре лишь пустота. — Сережа! — буквально выкрикивает Олег, бросаясь к нему на пол. Крепкие руки обнимают его, от чего судороги становятся лишь сильнее. Такой родной и до боли знакомый голос повторяет его имя как мантру — Сережа, Сережа, Сереженька… — и так по кругу, гладя его спину, голову, прижимая к себе, целуя куда-то в макушку, вроде тоже плача. Трясет уже обоих. Разумовский пытается ловить ртом воздух, но он будто резко закончился на всей планете. Пару минут просто сидят, Сережа плачет, Олег тоже, кажется, что это сон, настолько дереализированным кажется все происходящее. Сережа со страхом поднимает голову. Перед ним Олег. Повзрослевший, загорелый, изменившийся, но все такой же его. Олег. Его лицо все в слезах, как и у Сережи, глаза красные, щеки мокрые, но губы растянуты в теплой, нежной улыбке. Парень зажмуривается крепко-крепко, отчего слезы из глаз льются ручьем, потом опять открывает их, но Волков никуда не исчезает. Все также рядом, все также обнимает, все также пахнет теплом. Сдерживаться не получается, да и не к чему, он просто набрасывается на Олега, прижимаясь к нему всем телом, носом утыкаясь в шею, чувствуя запах, который казалось не чувствовал полжизни. Оба все еще плачут, прижимаются друг к другу как в последний раз и их вообще не смущает то, что они сидят в коридоре, что конечности начали затекать, это все сейчас настолько не важно, что даже мыслей в голове таких нет. — Ты живой — хрипло шепчет Разумовский куда-то почти в ухо, все еще не веря — боже... — опять начинает плакать, а Олег снова гладит его по растрепанным волосам, шепча что-то успокаивающее. — Мне же письмо пришло уже как месяцев девять… Мне… Там… Написано, что ты погиб… — Тише-тише, Сереж — также тихо произносит Олег, а сердце опять бьется как сумасшедшее — Меня ранили сильно, но выкарабкался же… Все-все, теперь я рядом. — чуть отстраняет от себя парня, глядя ему в глаза — Слышишь? Я рядом. Я больше никогда не уйду. Я буду рядом столько, сколько захочешь, хоть все сутки напролет. Глаза у Сережи на фоне красных белков буквально светятся лазурью. Слезы стекают по щекам, но улыбка на его лице затмевает все это. Настолько искренняя и счастливая, что кажется, она самая настоящая, что только видел этот мир. А потом эти самые губы, начинают хаотично целовать лицо Волкова, буквально каждый миллиметр, от чего тот начинает тихо смеяться. Хочется зацеловать его всего, так соскучился по прикосновениям, что сердце ноет, хочется чувствовать губами, руками, всем телом, его теплую кожу, его дыхание, его шрамы и волосы на теле, каждую родинку, его всего. Любимого, родного, живого. Олег вдруг останавливает Сережу с его торопливыми, буквально детскими, поцелуями, держа его лицо в своих руках. А потом сам начинает чмокать его везде, где только сможет — щеки, губы, нос, веки, лоб — не пропускает ничего, хочет поделиться теплом, закрыть такую холодную пустоту внутри парня своей любовью. Зацеловывает все, губами стирая полосы слез, заставляя щеки чуть алеть. — Пошли к тебе, тут прохладно — через какое-то время отстраняется он, чувствуя, что рука Сережи, которую он только что переплел со своей, заметно холоднее его ладони. Парень лишь кивает, неотрывно смотря на него, а потом принимает руку, уже поднявшегося Олега, и, чуть пошатываясь, встает. Идти буквально меньше минуты, но Сережа ни на секунду не сводит глаз с мужчины, крепко держа его за руку. В кабинете бардак, отчего становится немного неловко, но Волков даже не замечает этого, просто видит диван и утягивает Разумовского на него. Того все еще трясет и, он уверен, будет трясти еще очень и очень долго, но вот так вот лежать в объятьях любимого, слушать его дыхание, чувствовать его тактильно — стоит всех его нервов и вообще всего. Он боится лишь того, что это сон. Хотя, Олег кажется чувствуется таким реальным, живым, что он готов клясться и божиться, что это все взаправду, а не его подсознание опять решило выдать очередной баг. Ну не может быть выдуманный Волков настолько… Волковым. Слова кажутся сейчас лишними, хотя хочется спросить и рассказать о многом, но это лишь формальность. Сейчас внутри наконец загорелся огонек счастья. Такого нежданного, неожиданного, внезапного, но такого огромного счастья. Все, что им нужно, они скажут потом, сейчас почему-то хотелось сохранять эту тишину и спокойствие, которое так внезапно поселилось в Разумовском сегодня вечером, будто чуя, что что-то произойдет. Лишь тепло их тел, да биение сердец — одно на двоих, сейчас было важно. А на фоне все так же играла спокойная музыка, и сейчас Сережа точно был уверен, что это английский и что строки из песни идеально описывают его состояние сейчас.

«to die by your side is such a heavenly way to die» «умереть рядом с тобой — это райский способ смерти.»