It's you I like

В напряженной тишине кухни громко завибрировал лежащий на столе телефон. Леви вздрогнул и быстро отключил таймер. Нервно ухватился за ручку заварочного чайника и налил себе полную чашку успокаивающего мятного чая. Сделал глоток, обжегся, выругался и поставил чашку на стол, расплескав ее содержимое и оставив на белой скатерти влажное пятно. Выругался еще раз, снял со стола промокшую ткань и немедленно отправился в ванную, где с таким остервенением тер несчастное пятно, что едва не содрал себе кожу на костяшках пальцев. Повесив скатерть на уже разложенную сушилку, Леви беспокойно глянул на настенные часы. До встречи со Смитом оставалось пятьдесят девять минут и сорок секунд. Тридцать девять, тридцать восемь, тридцать семь… Леви пересилил себя и оторвал взгляд от гипнотизирующей его секундой стрелки. Подошел к стулу, на котором уже два часа как висела наглаженная рубашка и новые джинсы. Потянулся за ними, но одна навязчивая мысль, что не давала ему покоя с самого утра, заставила его опустить руку и пойти в спальню. Вытащить из-под кровати напольные весы, встать на них и увидеть это. Это. ЭТО. Леви почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. На полтора фунта больше, чем месяц назад. Еще на полтора больше. Аккуратно поставив весы на место, Леви быстрым шагом вернулся в кухню, взял в руки телефон и нашел в списке контактов номер Смита. Панический страх телефонных разговоров не дал Леви нажать на кнопку вызова. «Написать сообщение» — едва не умирая со стыда, выбрал он. «Здравствуй, Смит. Извини, ничего не получится» — начал набирать Леви, когда телефон в его руках внезапно завибрировал, и на экране высветилось имя Смита. «Блять. Блять, блять, блять» — чуть не плача, забормотал Леви и зачем-то принял вызов. — Да. Слушаю, — наверное, чересчур резко бросил он. Судя по протяжному «эээ», прозвучавшему из динамика, Смит не ожидал такого ответа. — Леви, привет. Это я, Эрвин. Я… я хотел… — начал тот, и Леви показалось, что он уже слышит следующие его слова: «…я хотел все отменить. Я просто был благодарен тебе за помощь и позвал тебя на свидание по ошибке. Разумеется, ты мне не нравишься. Ты не можешь нравиться. Ты…» — видимо, собравшись с мыслями, реальный Смит все же перебил воображаемого, — Я хотел еще раз уточнить, все ли в силе? Я очень хочу с тобой встретиться и боюсь, что ты не придешь. — Да. Да, все в силе, — хрипло ответил Леви вместо того, чтобы послушать внутренний голос, снова и снова повторявший, что он совершает ошибку, что Смиту он не понравится, что все пройдет ужасно и Леви будет об этом жалеть. А еще про плюс полтора фунта. Плюс полтора фунта, плюс полтора фунта. — Хорошо, я очень рад. Я зайду за тобой через час. Ты ведь дал мне верный адрес? — неловко рассмеялся Смит, и Леви отчего-то стало чуть легче. — Узнаешь через час, — тихо буркнул он и, к своему ужасу, чуть не улыбнулся. — Хорошо. Хорошо, — зачем-то повторил Смит, и Леви положил трубку, боясь, что кто-то из них передумает. Никто не передумал. Спустя час полностью готовый Леви стоял у входной двери своей квартиры и проставлял галочки в чек-листе, который всегда фотографировал перед уходом. «Свет, вода, электроприборы — выключены. Форточки в обеих комнатах — открыты. Все продукты — убраны в холодильник. Мусор — не требует выноса». Все в порядке. В порядке. В порядке. Леви сделал глубокий вдох и вышел из дома. Спустился по лестнице, старательно считая каждую ступень, и, наконец, оказался на улице, где столкнулся нос к носу со Смитом. Вернее, нос к груди. Твердой и мускулистой, не то, что его собственная. Мысль о полутора фунтах вновь больно кольнула Леви куда-то в область сердца. Как кололо все то, что так отличало его от Смита, такого высокого, красивого и идеального. С первого дня, как тот появился в их школе, Леви постоянно ощущал собственную ущербность так остро, как никогда прежде. У Смита было все, чего у Леви не было и быть не могло, и речь шла далеко не об одной только внешности. Смитом восхищались, его уважали и любили, он был местным героем, что потерял руку, защищая своих учеников от вооруженных преступников, напавших на его школу. А Леви был никем. Леви драил заплеванные школьные коридоры, отковыривал жвачки из-под парт и вытирал лужи мочи за малолетними дебилами, что не могли или не хотели попасть в унитаз. Леви ненавидел каждого из них, как и всех людей в целом, а в особенности — себя. На втором месте, пожалуй, был Смит. Чертов идеальный Смит, который даже будучи калекой умудрился влюбить в себя всю школу, который непонятно зачем постоянно донимал Леви своим показным хорошим отношением и который совершенно внезапно оказался не золотой статуей с обложки учебника истории, а живым человеком, которому тоже бывает страшно и больно. И в тот момент, когда это случилось, когда после взрыва йегеровской петарды Леви вошел в кабинет Смита и увидел его рыдающим в углу, что-то вдруг изменилось не то в этом огромном мире, где Леви всегда чувствовал себя чужаком, не то в нем самом. Отчего-то собственная боль перестала казаться такой невыносимой, а собственная жизнь — настолько никчемной. Отчего-то при виде чужих страданий Леви не отвернулся и не ушел, продолжая в сотый раз переживать свою личную трагедию, а остался и помог другому человеку. Помог Смиту, у которого, как он считал прежде, должна была быть какая-то идеальная жизнь, без травм, переживаний и проблем. Но Леви ошибался, и не только в своих суждениях о судьбе Смита, но и в интерпретации своих чувств к нему. Он был уверен, что постоянно думает об этом человеке и почти теряет самообладание в его присутствии из одной лишь зависти к его силе и красоте, но, увы, дело было не в этом. И, обнимая Смита, касаясь его волос, бормоча какую-то нелепицу про то, что все будет хорошо, Леви понял, что все это время жестоко себя обманывал, пытаясь уберечься от того чувства, которого боялся больше всего на свете. И именно оно ответило вместо него мгновенным, отчаянным «да» на приглашение Смита сходить с ним на свидание. Сам же Леви, казалось, вообще не соображал тогда, что говорит — так его ошарашил внезапный вопрос Смита. Да и сейчас, замерев в дверях своего дома и шокировано глядя на того, кто стоял прямо перед ним, Леви понимал, что до сих пор не пришел в себя. Ему все так же казалось, что это какая-то ошибка, что Смит не то имел в виду, что он просто шутил, издевался над таким, как Леви, давая ложную надежду на человеческое отношение и подобие интереса. Но, вопреки всему, Смит был тут, смущенно улыбался и выглядел так, словно был по-настоящему рад видеть Леви. Того самого Леви, который сам никогда не был рад видеть себя. — Привет! Ты прекрасно выглядишь, — очень убедительно соврал Смит, глядя на то, как Леви нервно кутается в пальто в наивной попытке спрятаться от его чистого ясного взгляда. Не придумав, что на это сказать, Леви промолчал и хмуро кивнул в ответ, — Кхм, я… я заказал нам столик в кафе неподалеку, — робко улыбнулся Смит, — Там европейская кухня — я не знал, что тебе нравится, так что выбрал наиболее универсальный вариант, надеюсь, ты не против? — Против. Я против, — испуганно вздрогнул Леви, в первую же минуту страшно жалея о том, что вообще на все это согласился. Есть на людях. Есть при Смите. Чтобы тот смотрел на него, видел, как он открывает рот, кладет в него кусок пищи, жует, глотает и становится еще толще, хотя, казалось бы, куда уж толще. Чтобы все вокруг, во главе с этим невероятным Смитом, пялились на него и думали так громко, что у Леви едва не лопались бы ушные перепонки: «посмотрите на него, какой он жирный, какой он отвратительный. Посмотрите на его подбородки, на его живот, на его толстые руки. Посмотрите, как он продолжает жрать, ведь ему все мало. Ему бы на диету, ему бы поголодать хотя бы пару месяцев, и стал бы нормальным, стал бы стройным, стал бы красивым. А он все жрет и жрет, жрет и жрет, жрет и…» — Леви, ты меня слышишь? — взволнованный голос Смита прервал тот бесконечный поток ненависти, что уже почти утащил Леви обратно, в океан страха и стыда, где он тонул который год подряд, — Тебе не нравится европейская кухня? Тогда мы можем зайти в суши-бар, например, мне не принципиально, честно. Я сам вообще всеядный, так что выбери место сам, хорошо? — Нет, я просто не голоден. Не хочу есть, понятно? — Леви чувствовал, что звучит грубо. Видел, как с красивого лица Смита медленно сползает улыбка, как его взгляд становится растерянным и печальным, и злился на себя за то, что все портит. «Сейчас он пошлет меня на хер и уйдет. И больше не заговорит со мной. И больше не посмотрит на меня. И больше никогда никуда не позовет» — в отчаянии думал Леви, уже собираясь уйти первым, чтобы самому не быть брошенным, но тут Смит задумчиво почесал плохо выбритый подбородок и чуть слышно вздохнул. — Ничего страшного, если не хочешь, то не будем, — мягко ответил он и кивнул в сторону тихого парка, где с минуту на минуту должны были зажечься вечерние фонари, — Тогда пойдем погуляем, у нас все равно еще два часа времени до сеанса. — Мы в кино пойдем? — настороженно спросил Леви, не понимая, почему Смит так терпелив с ним. — В планетарий, — снова улыбнулся тот, — Ты там бывал? — А что, уборщики по планетариям не ходят, да? — мигом ощетинился Леви — он и правда не бывал в планетарии, хоть и прожил возле него первые лет пятнадцать своей убогой неправильной жизни, но признаваться в этом Смиту он не собирался. — Нет, я не это имел в виду, я просто сам туда ни разу не ходил и вот, подумал, что мы могли бы сходить вместе. Я не хотел тебя обидеть, прости, — Смит выглядел по-настоящему расстроенным и звучал так искренне, что Леви поверил. Поверил и успокоился, потому что понял — Смит в самом деле не смеялся и не издевался над ним. Во всяком случае, не сейчас. — Хорошо, идем, — тихо буркнул Леви, и они пошли. В парке было пусто и безлюдно. Под ногами хрустели опавшие заиндевевшие листья, впереди один за другим зажигались желтые фонари. Смит рассказывал Леви о своей жизни, и его дыхание оставалось в воздухе едва различимыми облачками пара. На его щеках горел румянец, в голубых глазах отражался свет фонарей, и, увлеченный своим рассказом, он был еще красивее, чем в тесных школьных коридорах, где Леви в тайне любовался им все это время. Говорил Смит тоже красиво, быть может, слегка сумбурно, но вполне понятно, и слушать его было интересно. Как Леви и думал, у Смита было счастливое детство, крепкая семья, хорошее образование. Друзья, интересы и увлечения — все то, что является нормой, все то, что, кажется, было у всех, кроме Леви. Эта мысль, такая до крайности простая и привычная, сейчас почему-то особенно ранила Леви, как и просьбы Смита рассказать о себе. Говорить о матери-проститутке, о ее многочисленных сожителях и совершаемом ими насилии или об алкоголике-дяде, с которым Леви жил после ее смерти, ему совершенно не хотелось. Так же, как и об издевательствах сверстников, предательстве близких людей и о том страшном времени, когда он принимал наркотики и не принимал себя… Ничто из этого не относилось к той информации, которой хотелось бы поделиться на первом свидании, так что Леви предпочитал игнорировать все вопросы и тупо молчать. Благо, Смит не настаивал и соглашался говорить сам, а слушать его было приятно. Сидеть рядом с ним в таинственной темноте планетария, глядя на прекрасное звездное небо и слушая древнегреческие мифы, было приятно вдвойне. Как выяснилось, Смит был большим любителем античности и особенно мифологии, так что выбрал сеанс на свой вкус, и Леви был не против. Странно, но впервые за долгое время ему действительно было хорошо, и, что еще страннее — хорошо не одному, а с кем-то. С кем-то нормальным, но не идеальным, умным, но не занудным, ничего не знающим о самом Леви, но относящимся к нему с таким пониманием, как никто прежде. Рядом с ним Леви почти перестал ожидать какого-то подвоха и думать о том, почему вообще тот проявил к нему интерес. Так было до тех пор, пока посреди сеанса Смит вдруг не взял Леви за руку. И в ту же минуту сотня самых мерзких догадок парализовала сознание Леви: возможно, Смит на самом деле все о нем знал и был одним из тех извращенцев, которым любопытно позабавиться с уродцами. Возможно, у него был какой-то фетиш на страшных жирных коротышек с определенными особенностями, за которые их презирает весь мир. Возможно… Перебирать в мыслях остальные девяносто восемь догадок Леви не стал. Он вскочил с места, вырвав свою похолодевшую ладонь из руки Смита, и выбежал из зала. Смит нагнал его на крыльце. — Леви, стой! Что случилось, что я сделал не так? — громко воскликнул он, хватая Леви за запястье и не давая ему уйти. Проходившие мимо люди начали бросать на них заинтересованные взгляды, и их внимание заставило Леви замереть на месте, притворяясь, что его здесь нет и что ничего особенного не происходит. — Отпусти, Смит. Просто отпусти, — угрожающе прошипел Леви, понимая, что ничего не сделает, лишь бы не устраивать сцен. Лишь бы все те зеваки, что наблюдали за этим фрик-шоу, разошлись и не пожирали его глазами, уничтожая последние капли самообладания. — Хорошо. Только скажи, в чем дело, ладно? Тебя как-то оскорбило то, что я взял тебя за руку? Извини меня, пожалуйста, я не подумал, что тебе это может быть неприятно. Мне стоило спросить разрешения, я просто подумал, что это было уместно и мне хотелось к тебе прикоснуться, вот и все, — Смит разжал пальцы, больше не останавливая Леви, но произнесенные им слова не позволили тому уйти. — Зачем? — тихо спросил он, не глядя на Смита и понимая, что зря задает подобные вопросы. — Зачем я взял тебя за руку? Я не знаю, мне просто… — Зачем все это? Зачем позвал меня куда-то? Хотел поглумиться? Потянуло на экзотику? Чего тебе от меня надо, Смит? — перебил его Леви, надеясь хотя бы узнать правду, раз вечер все равно уже был безнадежно испорчен. — Какое глумление, какая экзотика, о чем ты, Леви?! — в голосе Смита прозвучало искреннее удивление, если не сказать больше — испуг, — Ты мне просто нравишься, вот и все. — Нравлюсь? — Леви не удержался и поднял глаза, заглядывая в слегка покрасневшее лицо Смита. То, что он только что услышал, не укладывалось у него в голове, не могло быть правдой и никак не вписывалось в реальность Леви. Но Смит был серьезен, и его честный прямой взгляд не оставлял сомнений в правдивости его слов, — Почему? Чем? Я не понимаю. — Ну чего ты как маленький, — вдруг улыбнулся Смит, — Самим собой! Ты Мистера Роджерса* в детстве не смотрел, что ли? — Смотрел, — соврал Леви, у которого и телевизора-то не было. — У меня его мама очень любила и особенно одну песенку, которая все объясняет как нельзя лучше. Я ее тебе пришлю потом, вечером, ладно? — Ладно, — внезапно согласился Леви, невольно вспоминая, какие вещи любила его мама. — Ну вот и славно, тогда досмотрим сеанс в другой раз, а пока пойдем, я провожу тебя до дома и, обещаю, больше не трону тебя без разрешения, договорились? — Леви кивнул. Терпение Смита поражало его и — каким-то неведомым образом — очень успокаивало. Ему вдруг захотелось, чтобы Смит снова взял его за руку. А еще — сказать «спасибо», хотя у него даже не получилось бы сформулировать, за что. — Пойдем, — только и смог произнести он, а в следующее мгновение произошло то, что давно снилось Леви в самых страшных кошмарах, но еще ни разу не случалось наяву. Он развернулся, намереваясь спуститься с лестницы, и услышал с другой стороны улицы громкий оклик, прозвучавший для него раскатом грома, за которым последовала яркая вспышка боли, словно в Леви только что попала молния. — Ева! — кричал высокий бородатый мужчина, нетвердой походкой направлявшийся к нему. Тот же длинный нестираный плащ, та же замызганная шляпа, те же сальные черные волосы, торчащие из-под нее. Тот же Кенни, с которым Леви каким-то чудом удавалось не пересекаться больше десяти лет. — Ева, шлюха подзаборная, не думай, что я не узнал тебя! Может, поздороваешься с дядькой? — Это не… не я, — хрипло пробормотал Леви, начиная дрожать всем телом, — Не я, не я, не я. Это не я. — Что ты там бубнишь, проблядь? И чего от родни ныкаешься? Все в мужика рядишься, как психбольная? Разжирела-то как, смотреть тошно, глаза б мои… — Вы обознались, — раздалось совсем рядом с Леви, и Смит шагнул вперед, заслоняя его собой, — Вы обознались, и вы не в себе. Идите своей дорогой, не приставайте к незнакомым людям. — А это что за рыцарь-инвалид, а, племяшка? Неужели умудрилась замуж выскочить? Нашла дурака, что готов больную шлюху в жены взять? — не унимался Кенни, подходя все ближе и ближе. Леви показалось, что если он услышит от дяди еще хоть одно слово, то действительно сойдет с ума. И, видимо, прочитав его мысли, Смит обернулся и тихо спросил: — Можно взять тебя за руку? — получив в ответ едва заметный кивок, Смит крепко сжал ладонь Леви в своей и твердо зашагал прочь от планетария и все еще бредущего к ним Кенни. — Ева! Ева, потаскуха! Ева! — горланил тот, заливаясь пьяным хохотом, но постепенно его крики звучали все тише, потому что Смит шел быстро, уводя Леви прочь из ночного кошмара, возвращая его в реальность, где он больше не был один. Когда Леви совсем опомнился, они со Смитом уже были в трамвае — видимо, тот решил не идти пешком. — Ты в порядке? — осторожно спросил Смит, продолжая держать Леви за руку. — Это не я, — шепотом ответил тот, — Не я. — Да, я это понял, — задумчиво проговорил Смит, и по его тону Леви догадался, что он понял все. До дома Леви они добрались в молчании. У самых дверей Смит с тихим вздохом отпустил его руку и спросил еще раз, внимательно глядя ему в лицо, — Ты в порядке? — Угу, — опустил глаза Леви, — Спасибо. И пока. — Может быть… — Пока, Смит. — Хорошо. Хорошо, пока. Смит ушел, и Леви медленно поднялся к себе в квартиру. Разулся, снял пальто, закатал рукава рубашки, на автомате вымыл ботинки и начистил их до блеска. Снял джинсы и убрал их в комод. Рубашку выстирал и повесил сушиться рядом со скатертью. Принял душ, надел пижаму, заварил мятный чай, который — он знал — все равно ему не поможет. И открыл свой старенький ноутбук, вбивая в поисковик объявления об открытых вакансиях. Леви понимал, что, пусть Смит и не расскажет никому о произошедшем (если не расскажет), смотреть ему в глаза Леви все равно больше никогда не сможет. Придется снова менять работу, как в прошлый раз, когда одна из коллег нашла выпавший из его кармана рецепт на гормональные препараты, которые он покупал накануне, и уже на следующий день все смотрели на него, как на диковинную зверюшку, шушукаясь у него за спиной и противно хихикая. Тогда Леви просто взял и ушел. Как уходил и с предыдущих мест работы, когда случалось что-то подобное. Хотя так больно, как в этот раз, ему не было никогда. Быть может, разрыдайся он сейчас, закричи на весь дом от гнева, досады и стыда, ему стало бы легче. Быть может, не окажись этот чертов Смит таким хорошим, таким добрым и чутким, Леви не умирал бы сейчас от того, что как-то сумел понравиться ему и тут же его потерял. Но все было как было, и никаких «если бы», увы, не существовало. Так что Леви неподвижно сидел перед горящим монитором и тупо пялился на скудный список вакансий, куда его могли бы взять без образования и каких-то особых навыков. Из оцепенения его вывел звук нового сообщения. Леви опасливо глянул на экран и почувствовал, как сердце мигом ухнуло куда-то вниз. Писал Смит. Он прислал короткое видео с простой подписью «вот об этой песне я тебе говорил». Леви открыл сообщение и с недоумением глянул на какого-то парня с укулеле и на маленькую лягушечку в шляпке, что сидела на его гитаре.** Уже догадываясь, что сейчас услышит какую-то безумно слащавую хрень, Леви нажал на экран и понял, что в очередной раз ошибся, потому что то, что пел непонятный парень со смешной лягушкой, отчего-то попадало в него каждой незамысловатой строчкой. Как будто в этой детской песенке из древней телепередачи от начала и до конца было именно то, что Леви всегда хотелось услышать и что ему просто необходимо было знать, чтобы жизнь не казалась настолько невыносимой. И когда через пару минут Смит написал еще одно сообщение, Леви прочел его и почувствовал, как нещадно щиплет глаза, а по щекам одна за другой бегут совершенно нелепые, непрошенные слезы. «Я подписываюсь под каждым словом. Ты мне правда нравишься, Леви. Давай попробуем встретиться еще? Обещаю, впредь никаких планетариев» — писал этот невероятный Смит, и от его слов Леви плакал впервые за несколько лет и испытывал настоящее облегчение. «Хорошо, Эрвин. Давай попробуем еще» — решительно ответил он, соглашаясь впустить в свою жизнь человека, которому захотел поверить.

***

В уютной тишине их маленькой светлой спальни раздаются звуки поцелуев и протяжные стоны Эрвина. Леви нравится слышать, как ему хорошо, видеть, как он прикрывает глаза и закусывает губу, стараясь звучать потише. Нравится обнимать его за шею и прогибаться в пояснице, подаваясь навстречу его движениям. Сами движения не приносят Леви удовольствия, но в них есть нечто гораздо более ценное — ощущение, что Эрвин в нем, и что Эрвину в нем хорошо. Леви крепче обхватывает ногами его напряженные бедра, прикусывает кожу возле адамова яблока и обводит его языком. Слышит, как Эрвин повторяет его имя, чувствует, как он начинает двигаться быстрее, и сжимается вокруг него, наслаждаясь его громкими стонами и дрожью его тела. Кончая, Эрвин замирает и смотрит на Леви со смесью восхищения и растерянности, будто видит его впервые. После принимается целовать его снова и снова, гладить по волосам, лицу и плечам, все еще оставаясь внутри, и Леви нравится думать, что Эрвин не хочет с ним расставаться. Постепенно рука Эрвина опускается все ниже, пока не доходит до паха Леви и не обхватывает пальцами его член. Ласкает осторожно, но уверенно, зная, как сделать ему приятно. Леви цепляется за плечи Эрвина и хватает ртом воздух, слыша над своим ухом горячий шепот, в котором звучат бесконечные признания в любви и ласковые просьбы кончить. И Леви кончает, вздрагивая и затихая, подставляя шею и плечи под поцелуи Эрвина и наслаждаясь его прикосновениями. «С Днем Рождения, котище» — лениво бормочет он, ероша лохматую голову Эрвина. Тот лишь улыбается в ответ и продолжает зацеловывать его мягкую грудь, чуть ли не мурча от удовольствия. Леви смеется, когда щетина на подбородке Эрвина слегка щекочет ему живот, и ловко выворачивается из его рук — не из страха, что его продолжат щекотать, ведь он боится щекотки, а просто потому что пора. Встает с постели и, не кутаясь в одеяло, спокойно идет в душ, зная, что Эрвин на него смотрит, и ему все нравится. После выходит, вытирая голову чуть влажным полотенцем, и вновь встречается взглядом с лежащим на боку Эрвином, который широко улыбается и на полном серьезе заявляет: — Ну какой же ты красивый, Леви. — Тц, сам такой, — закатывает глаза тот и подходит ближе, оставляя на высоком лбу Эрвина мягкий поцелуй, — Иди теперь ты. И побриться не забудь, ладно? — Ладно, — послушно кивает Эрвин, а сам гладит Леви по щеке и целует его в губы. Притягивает к себе, почти возвращая обратно в постель, но у Леви на сегодня другие планы, крушения которых он допустить не может. Поэтому он все же отстраняется и шутливо хмурит брови. — Ну-ка быстро иди мыться! Проваляться весь день в кровати, как в прошлом году, я тебе не дам, — твердо заявляет он, и Эрвин недовольно вздыхает, поднимаясь на ноги и отправляясь в душ. Леви быстро одевается, меняет постельное белье, заправляет кровать и спешит на кухню, где в холодильнике его ждет приготовленное с вечера тесто для блинов. Когда сверкающий чистотой и почти идеально выбритый Эрвин заходит на кухню, на столе уже стоит тарелка с пышными блинами и вазочка с его любимым земляничным джемом. «Приятного деньрожденьского аппетита» — ласково бубнит Леви, глядя на восхищенного Эрвина, который немедленно усаживается за стол и вопросительно смотрит в ответ. Леви улыбается и садится напротив, накладывая и себе несколько румяных блинчиков. За завтраком они болтают о всякой ерунде, что дается Леви с трудом — все его мысли заняты предстоящими событиями, и он волнуется, чтобы все прошло как надо. Зато о том, как он выглядит сейчас, в процессе употребления пищи, Леви не задумывается ни на секунду. Он знает, что при Эрвине ему можно есть сколько угодно, и тот никогда не посмотрит на него косо, не скажет остановиться, не намекнет на лишний вес, о котором и сам Леви уже не думает так часто, как прежде. По правде говоря, он даже не помнит, когда взвешивался в последний раз и когда была его последняя голодовка. — Понравилось? — как бы между делом спрашивает он, явно напрашиваясь на комплименты и тут же получая их сполна, — А теперь одевайся, я уже заказал такси, через десять минут приедет. — Сейчас еще только половина одиннадцатого! — вскидывает брови Эрвин, стирая со щеки остатки липкого джема, — Куда мы в такую рань поедем? — Ты поедешь. К ортопеду, — с трудом сохраняя равнодушный вид, отвечает Леви и все же не удерживается от улыбки при виде того, насколько поражен Эрвин. — Но… нам сейчас на протез не хватит — осталось накопить еще… — Хватит. Это мой тебе подарок, — торжественно объявляет Леви, — С Днем Рождения потому что, вот, — смущенно добавляет он, начиная переживать, не обидится ли Эрвин, когда узнает, откуда у Леви деньги, — Я дядькину комнату продал. Ту, что мне после его смерти досталась. — А мне почему не сказал? — озадаченно спрашивает Эрвин, и Леви уже успевает испугаться, но тот продолжает, в очередной раз проявляя чудеса понимания, — Хотел сюрприз сделать, да? — Ага, — вздыхает Леви, — Я бы туда все равно не вернулся никогда. И снимать жилье в том районе никто не захочет. Так что продал соседям. За копейки, конечно, но на подарок хватило. — Я так тебя люблю, — растроганно бормочет Эрвин, и Леви от этого становится так легко и хорошо, что он сам встает из-за стола, подходит к нему и крепко его обнимет, — Спасибо, — шепчет тот, обнимая его в ответ. — Одевайся давай, а то опоздаешь, — первым отстраняется Леви, — Документы я все подготовил, в прихожей лежат. Эрвин кивает, а через пять минут старательно натягивает ботинки и набрасывает на плечи пальто. Уже хватается за дверную ручку, когда Леви останавливает его и вешает на плечо сумку с документами, получая в благодарность короткий поцелуй в макушку. Леви качает головой и, закрыв за Эрвином дверь, возвращается на кухню. Моет посуду, режет яблоки, взбивает миксером тесто и ставит в духовку пирог, которым вечером порадует именинника. Убирается в кухне, переодевается, достает готовый пирог и, отметив в чек-листе в прихожей все пункты, гарантирующие ему отсутствие панических атак, едет в клинику, вокруг которой нервно бродит еще минут пятнадцать, пока из высоких дверей не выходит счастливый Эрвин. Он восторженно рассказывает о том, как все прошло, в какие сроки будет изготовлен протез и сколько времени потребуется на то, чтобы научиться с ним обращаться. Он так увлечен, что даже не замечает, как Леви ненавязчиво задает им направление, и они идут совсем не в сторону дома. И только оказавшись у здания планетария Эрвин замирает и удивленно глядит на Леви. «Мы тогда программу не досмотрели» — пожимает плечами тот и первым поднимается по лестнице. В небольшом темном зале все так же красиво и волнительно. Истории все такие же интересные и впечатляющие, а рядом с Эрвином все так же хорошо, вот только на этот раз Леви сам берет его за руку, кладет голову ему на плечо и даже не думает убегать. После они выходят на крыльцо, и в свете фонарей Леви смотрит на улыбающегося Эрвина, понимая, что даже восстань Кенни из могилы и вместе с остальными призраками прошлого прибеги сюда, звать его чужим именем и припоминать былые грехи, ему будет все равно. Просто потому что Эрвин рядом и любит его любым. Леви снова берет его за руку и ведет к трамвайной остановке. Через полчаса они сидят в кафе европейской кухни, куда Леви отказался идти на первом свидании, пьют вино, едят пасту, смотрят друг на друга и совершенно не интересуются тем, смотрит ли на них кто-либо еще. Потом неспешно шагают домой, где Леви заваривает чай и ставит перед Эрвином кусок именинного пирога. Тот ест и хвалит, и благодарит. И говорит, что несказанно счастлив с Леви, и что это лучший День Рождения в его жизни. — Это еще не все, — взволнованно отвечает Леви, — Я подготовил кое-что, но ты только не ожидай многого, ладно? Если я собьюсь и все испорчу, ты же все равно будешь меня любить? — Конечно, ты же знаешь, — уверяет его Эрвин, явно не представляя, что его ждет. — Тогда побудь тут, я сейчас приду, — просит Леви и идет в комнату, где в нижнем ящике комода припрятана новенькая укулеле, которую он купил два месяца назад и все это время втайне от Эрвина ходил к невыносимым Ханджи, что умели играть на десятке инструментов и согласились помочь ему в подготовке сюрприза. Когда Леви входит в кухню с гитарой, то избегает смотреть на Эрвина, боясь еще больше распереживаться. Поэтому он просто садится напротив него и, сделав вдох, берет первый аккорд: — It's you I like, It's not the things you wear, It's not the way you do your hair But it's you I like The way you are right now, The way down deep inside you Not the things that hide you, Not your toys They're just beside you. But it's you I like Every part of you. Your skin, your eyes, your feelings Whether old or new. I hope that you'll remember Even when you're feeling blue That it's you I like, It's you yourself It's you. Мне дорог ты, Не тем, какой ты внешне. И нынешним, и прежним Мне дорог ты. Веселым иль грустящим, Но только настоящим, Без всего, что тебя прячет, Без всего, что тебя прячет… Ведь мне дорог ты Чертой своею каждой, И мне безумно важно Знать, что счастлив ты. Прошу тебя, запомни И пойми, что ты любим Таким, как есть, Самим собой, Любым.*** Леви замолкает и неуверенно поднимает глаза на Эрвина. Тот вытирает слезы и молча улыбается. И Леви улыбается в ответ.