Daddy issues

      Дэвида взбесило, что Феликс напомнил ему о родителях, конечно, ведь у кого что болит, тот о том и говорит. — Эй, хочешь, я буду твоим папочкой?       Феликс застыл. Даже перестал дышать на несколько секунд.       Он никогда особо не был близок с отцом — тот постоянно был занят, если не работой, то делами тайной организации. Отец был более занятым, чем мама. Отец — недоступная фигура, вечно закрытый кабинет в конце коридора, неисполненные обещания провести время вместе, толстые книги и очки в футляре. Времени, которое они всё же проводили вместе, было недостаточно, несправедливо мало.       Дэвид, он думает, может защитить его, как защищает всех, кого может защитить, но вряд ли он сможет дать что-то в эмоциональном плане. И нужно ли ему это сейчас? Он уже давно не ребёнок. Почему он вообще в серьёз об этом думает, ведь у фразы явный сексуальный подтекст.       Может, потому что где-то в глубине души он всё ещё застенчивый мальчик, которому безумно не хватало сильного мужчины рядом?       Он прекрасно понимает, что Кинг пошутил. Он прекрасно знает, что в каждой шутке есть доля шутки.       Больше хочет, чем нет, но молчит. — А вот и богатенький мальчик, — нараспев произнёс Дэвид, когда Феликс появился в поле его зрения.       Феликс, часто имевший дело с задирами, понятия не имеет, каким образом это должно его задеть.       Не зная, что на это сомнительное оскорбление ответить, архитектор первое время молчал и делал вид, что Кинг обращался не к нему.       Дэвид много всего хотел бы сказать, если бы мог говорить на испытании. Но такой возможности не было и он мысленно изо всех сил молился, чтобы Феликс заткнулся. В лагере, значит, из него и слова не вытянуть, сидит всегда подальше от остальных, вдаль пялится, а тут, в самое, чёрт возьми, подходящее время, у него прорезался голос.       Пару раз, чтобы Феликс не зря свои голосовые связки тревожил, он позволял себе резкие и неосторожные движения.       Нет, ему не стыдно.       У Феликса в детстве часто были панические атаки. Они стали случаться чаще после того, как родители исчезли. Повзрослев, он научился их контролировать и не допускать, спасибо специалистам, которые с ним занимались.       Дэвид же провоцировал в нём антипанические атаки. Приступы смелости. Дэвиду он иногда находил смелость отвечать.       А иногда даже говорить с ним первым. — Эй, это же наш богатенький мальчик, — сказал он, когда Дэвид появился в поле зрения. — Ну да, у моих родителей есть деньги, — Дэвид скрестил руки на груди, — и что? — Вот именно — и что? Не я же это начал. Ты начал первым меня цеплять из-за этого. — Как дети, ей богу, — закатывает глаза прошедшая мимо Кейт.       Будь они детьми, Дэвид бы уже начал драку, а Феликс лежал под ним, пытаясь защититься от ударов. — Ну, я хотя бы сейчас не в дурацком костюме, — заявил Дэвид и развернулся.       Только вдали ото всех он смог признаться себе: костюм Феликса вовсе был не дурацкий. — Сын богачей, — сказал Дэвид, — неженка. Как ты сюда вообще попал? Какое зло сотворил? Забыл деньги на благотворительность пожертвовать? Или официанту мало чаевых оставил?       Феликс молчит, потому что вряд ли Дэвида интересует ответ.       Ему за себя, за правду об истинной причине попадания сюда, до сих пор стыдно. Ничего более глупого он и в жизни не делал, будто все эти годы просто копил заряд тупости, чтобы испортить себе жизнь наверняка и надолго.       И вообще, почему Дэвиду есть до этого дело? — Да ладно тебе, чего ты к костюму прицепился, — вмешался Эйс, — хороший костюм, реально дорогой.       А дело было вовсе не в костюме.       Будто он не знает. У самого подобный был. У Дэвида было много костюмов, а он их все, как один ненавидел, однако родители с отвратительной настойчивостью заставляли его их носить: с раннего детства, на каждый праздник, где собирались все родственники, на каждое школьное выступление, выпускной, спортивные мероприятия — да, он в них чертовски хорошо выглядел, но хотелось поскорее их снять.       Ему, скорее, невыносимо видеть, как то, что заставляло его чувствовать себя отвратительно, на другом человеке тоже смотрелось хорошо, но желание избавиться осталось. Даже если костюм на ком-то другом.       Дэвид долго это отрицал, долго боролся со своими чувствами и желаниями, пытался быть разумным, но это было сильнее него.       Каждый раз, когда он проходил мимо Феликса, хотел сделать это. Каждый раз, особенно, когда они были наедине. Каждый раз он держал всё в себе, но он знает, что обычно бывает с людьми, которые подавляют свои чувства — однажды они вырываются. И всё становится только хуже.       Дэвид признаётся себе, что Феликс выглядит безумно задирабельно.       Хотелось высказаться и про его аккуратный костюм, и про его ухоженные руки, уколоть за цвет волос, за необщительность, за перманентно встревоженное выражение лица, за неумение долго и быстро бегать, за то, как громко он стонет, когда ему больно.       После первого испытания Феликса трясло. Он ушёл почти к границе, где бесконечный лес перетекал в туман, упал на колени и, судя по всхлипам, долго плакал. Дэвид следил за ним — не потому что тот был каким-то особенным, а потому что он следил за каждым. Потому что переживал за всех в одинаковой мере. Потому что иногда новички чудили.       Зато, видимо, Эйсу было больше всех дела до него, он пошёл к нему, сел с ним рядом и набросил ему на плечи свою куртку.       Дэвид посмотрел на свою. Смотрел, как карточный разводила гладит Феликса по спине и пытается успокоить.       А ведь на его месте мог быть он.       Феликс протянул ему свой пиджак. Потому что куртка Дэвида сейчас была на плечах Элоди. А было холодно.       Он долго сомневался, хотя в чём, собственно, проблема? Сейчас такая ситуация, что глупо отказываться, кто бы что ни предложил.       Он накидывает чужой нагретый пиджак и понимает, что тот ему впору. Смотрит на Феликса, который остался в рубашке и жилете.       Дэвид, наверное, никогда не сможет привыкнуть к тому, что Феликс, который стоит перед ним, и Феликс из воображения — разные люди.       Феликс, который перед ним — он сильный, объективно, привлекательный, умеющий собираться в нужный момент.       Феликс из воображения, которого он постоянно видит перед собой, это застенчивый мальчик, над которым смеются хулиганы, которому нужна защита. Которому нужен отец.       Или папочка. — Эй, золотой мальчик, — зовёт его Дэвид, после того, как возвращается с испытания, ни разу не побывав на крюке, — знаешь, что?       Феликс на него только посмотрел. Не какой-то убийственный взгляд смертельно уставшего человека, а обычный, немного встревоженный. И кивок, мол, чего тебе? — Ничего. Просто радуюсь жизни. Иди ко мне, обниму.       Но тот и с места не двинулся, поэтому Дэвид подошёл к нему сам и прижался к нему. — Не переживай, у меня просто фонарик в кармане, — прошептал он, чувствуя, как Феликс напрягся.       Если в прежней жизни смотреть на спящих людей считалось стрёмным и подозрительным, то в их небольшом лагере у костра это считалось чем-то нормальным, потому что иногда у них начинались истерики и снились кошмары, у кого-то чаще, у кого-то реже. Поэтому среди них и те, кто предпочитал справляться в одиночестве. Билл, например. Удивительно, что среди этих людей оказался и Феликс, хотя было достаточно желающих, которые с удовольствием бы его успокоили. Но это Дэвида вообще не остановило.       В тот раз, когда он сидел рядом со спящим Феликсом, тот неожиданно начал вздрагивать и еле слышно бормотать: — Пап? Почему ты уходишь? Пап…       Дэвиду, каждый раз, когда Феликс не мог убежать, хотелось уколоть его за то, что от его утренних пробежек не было никакого толка. И бесполезна йога, которой он, скорее всего, тоже занимался, потому что у богатых так принято, потому что если бы она была действительно полезна, то он бы не плакал от бессилия, а медитировал. Так же как от походов в тренажёрный зал — красивое телосложение не поможет, когда висишь на плече у маньяка.       У Дэвида было постоянное желание сказать ему, что лучше бы он выбрал бокс или любое другое боевое искусство. Скорее всего да, он бы не был таким симпатичным, зато сейчас ему было бы гораздо легче.       Но Дэвид молчит, понимая, что от его слов большой пользы не будет, что они ничего не изменят.       Ему остаётся только одно, по-настоящему взрослое решение: принять Феликса таким, какой он есть, и постараться помочь — поступить так, как никогда бы не поступил его папаша. — Почему ты меня спас? — Дэвид встретил Феликса у самой границы с туманом, откуда приходили все, кто не сумел пережить испытание.       Тот молчал. — Сколько раз я тебе — да всем вам — говорил, чтобы вы меня не спасали.       Мужчина продолжал молчать. — Слышишь меня? С тобой, золотой мальчик, говорю. Слышишь меня? — повторил он уже тише, — Феликс, ты слышишь меня?       Он кивнул. И Дэвид, выдохнув, крепко обнял его и прошипел прямо ему в ухо. — Как же ты меня, чёрт возьми, напугал. Никогда, твою мать, больше так не делай. — Эй, золотой мальчик, — подзывает он Феликса, а тот не реагирует до тех пор, пока Дэвид не подходит вплотную. — В чём смысл тебе меня так называть?       Феликс не глупый, он понимает, что если бы Дэвид хотел его оскорбить, он бы бил по другому. Феликс не слепой: хоть Дэвид и старался, в нём по-прежнему оставались привычки, которые говорили о том, что он тоже не из бедной семьи, что он далеко не глупый человек.       Если его догадка верна, то смысла в этом всём вообще нет: какой толк ребёнку из богатой семьи тыкать в богатство ребёнку из другой богатой семьи?       Феликс даже не думал о том, что Дэвид мог задирать его потому что иного способа сблизиться не видел.       Феликс часто уходил к границе леса и тумана, чтобы просто побыть одному. В такие моменты к нему не подходили даже те, кто сумел подобраться поближе.       Дэвид пошёл к нему тихо и уверенно. И просто сел на землю рядом.       Тот беспокойно ломал тонкие веточки и складывал их одну на другую в определённом порядке, Дэвиду кажется, похоже на основу башни.       Феликс притворялся, что его тут нет, продолжал складывать сооружение и ломать ветки. Дэвид тоже никак не реагировал. Они сидели рядом.       Кстати, Дэвид угадал — это башня.       Феликс склонился над Дэвидом, перебинтовывая его покалеченную голову. Желание нечаянно задеть рукой свежую рану было стойким, тем более Дэвид с ним подобное проделывал, нарочно или нет. Но он выше этого.       Вся его злость на этого человека. Раздражение. Они ничто. В те моменты, когда на кону была их жизнь, это всё исчезало. Потому что если у него есть выбор между тем, чтобы выживать в одиночку, и выживать хоть с кем-то, он выберет второе, даже если это Дэвид.       Вообще-то.       Дэвид, что-то подсказывало Феликсу, человек, так-то, неплохой. Просто иногда как-то странно себя вёл. — Стоп, что? — вмешалась Кейт, — серьёзно? У тебя осталась беременная девушка?       Феликс кивнул. По его лицу было заметно, что о сказанном он уже пожалел. — О, мне так жаль, — продолжила она, подойдя к нему и крепко обняв, — какой месяц? — Четвёртый.       Девушка тяжело вздохнула и, кажется, начала переживать за Феликса больше, чем тот переживал за себя и за свою вторую половинку.       Дэвид всё это время стоял за их спинами и думал, что, в принципе, ситуация не очень уж и плохая для него: каким отцом бы он стал, когда в его жизни не было живого примера? И нужен ли в целом ребёнку такой нервный и тревожный родитель? — А мальчик или девочка? — Не знаю. Мы с договаривались, что для нас это будет сюрприз.       Дэвид ненавидел своего отца, буквально не мог вспомнить ни одного момента, когда тот сделал что-то правильно. Или хотя бы нормально. Ни о каком мифическом «хорошо» речи не шло. Отец с ним не нежничал, был излишне суров, обходился с ним без лишних драм и маме эти самые драмы запрещал устраивать, пытаясь воспитать его настоящим мужиком, агрессией порождая агрессию. Всегда говорил, чтобы Дэвид не смел никогда ни у кого просить помощи, никогда не показывал свои слабые стороны. Наказывал за слёзы и жалобы — за всё, что было не по-мужски.       В день, когда Дэвид ушёл из профессионального спорта, он ничего не сказал. Слова были не нужны, ведь был красноречивый взгляд. Позже он ему позвонил и сказал одну фразу: — Надеюсь, ты сдохнешь не самой бесславной смертью.       Ну, он хотя бы постарается.       Феликс застыл. Он видел, как Дэвида пронзает крюк. Он не мог и не должен был шевелиться, чтобы не выдать свою позицию. Что-что, а прятаться и ждать у него пока получалось хорошо.       Будучи насаженным на крюк, он уже понимал, что даже если тот и снимает его, и постарается не прикончить, пока лечит, он не сможет уйти. Феликсу придётся смириться с тем, что сегодня он не сможет побыть рыцарем в блестящих доспехах. К сожалению, сказать об он напрямую не мог, просто указал ему в сторону двери. Но тот самоотверженно продолжал тратить на него бинты, которые чудом у него остались. Нет, думал Дэвид, мило с его стороны, особенно после того, как он с ним обращался. Но он будет вынужден его огорчить.       Когда его валят в очередной раз, он не сопротивляется, слезящимися глазами смотрит, как Феликс уже почти добрался до выхода. Он ему улыбнулся. — Готов поставить все деньги своей семьи и свои личные на то, что ты даже рад оказаться здесь. Дэвид сел рядом с Феликсом, когда тот собирал очередную башню из веток. — Я прав? — О чём ты? — наконец-то раздражённо ответил мужчина, у него в руках две тонкие длинные веточки. — Да брось! Небось, сам сбежать хотел.       Архитектор демонстративно отвернулся и продолжил возведение постройки. Руки у него начали заметно подрагивать. — В жизни не поверю, что ты был рад этому ребёнку, — Дэвид силой развернул его к себе, — ну, в смысле, может и был. Но страх всё перевешивал. Я прав? Ты своей девушке никогда этого не скажешь, но.       Феликс перестал сопротивляться его хватке. Руки Дэвида теперь просто находились на его шее и руке. — Ребёнку без меня будет лучше, — прошептал мужчина.       Кинга это обезоружило. Он толком и сам не заметил, как прикосновения стали дружеским объятием. Он не ожидал, что это не только не принесёт ему удовлетворения, но и вызовет искреннее сочувствие. Да уж, в его голове всё было иначе.       Дэвид Кинг никогда не боялся стать отцом: он всегда пользовался презервативами, чтобы на корню пресечь и риск заразиться, и нежелательные беременности своих девушек.       Но в тот день, когда он бы решил остепениться, он бы ни на секунду не испугался, если бы его осчастливила избранница. Иногда он представлял, как радуется девочке, потому что девочка может быть его маленькой принцессой. И мальчику, потому что мальчика он может научить всему, что знает сам: как противостоять родителям, как лезть буквально во все драки, как вправлять себе челюсть, как правильно пить…       Не, дочка, всё же, лучше.       Но чьим бы отцом он ни стал, он знает одно. У его ребёнка никогда не будет дедушки.       Феликс лежал у костра. Эйс сидел над ним, поглаживал его плечо. Оба смотрели куда-то вдаль, мимо костра. Каждый раз, когда казалось, что вдали что-то движется, архитектор беспокойно приподнимался на локте.       Наконец-то, когда в поле зрения появился Дэвид, тот поднялся на ноги, быстро к нему подошёл и в нерешительности остановился перед ним.       Дэвид смотрел на него с улыбкой. — Спасибо, что спас меня, — прошептал мужчина, — ты в порядке? — Лучше не бывает, — уверенно и громко ответил он, — иди сюда.       И обнял его. Дэвид далеко не низкий, непривычно было обнимать того, кто выше.       Хотя рост вообще не главное. — Кого бы ты хотел больше? Сына или дочку? — вопросы о детях обычно в большей степени интересуют женскую часть их команды несчастных.       Но вопрос о детях Феликса интересует и Дэвида. — Не знаю. Мне кажется, я одинаково не готов и к мальчику, и к девочке. — В таком случае, девочка лучше — девочку легче воспитать без отца, — Кинг в самом деле так не думает, просто проверяет реакцию. — Я не хотел уходить. Я… Просто не готов, — Феликс перед ним будто оправдывался, хотя Дэвид его не обвинял, — я просто не знаю, что делать. Я не представляю, как быть родителем. — Ох уж эти печальные истории богатых детишек. — Да хватит! — воскликнул Феликс и поднялся с места.       Дэвид поднялся следом, чтобы остановить. — Не думаю. Давай, расскажи, как ты ненавидел все эти дорогие костюмы, репетиторов, путешествия, подарки на каждый праздник, возложенные на тебя ожидания. Давай. Удиви меня.       Когда к ним попадает новый человек, они спрашивают, что он думает о том, где они и чем это всё заслужили. Истории у всех разные, разное мировоззрение: Чистилище, Ад, коматозное состояние, затянувшийся кошмар, параллельный мир. С причиной попадания все были почти едины — за грехи.       Каждый из них сделал что-то плохое, кто-то и не по разу. Для кого-то плохое было смыслом жизни.       Феликс, когда его спросили, сказал, что он ничего плохого не сделал. Просто оказался опрометчив и не смог совладать с собой. Сказал, что вполне заслуженно здесь оказался. — Всего лишь? — сел рядом Дэвид, — как на счёт сделать что-то действительно плохое? — Нет уж, спасибо, — тихо ответил новенький, а Дэвид усмехнулся. — Зря. — Он велел мне уходить. Когда я отказался, то сказал, чтобы я уходил, ведь он вернётся. И в тот же момент его, маму и других поглотила Сущность. Я больше никогда его не видел. До того дня.       Дэвид не знает, с чего сильнее он в шоке: с того, что Феликс действительно ему открылся, или с того, что это первый человек, который имеет хотя бы какое-то представление о том, где они оказались. — Я бы всё отдал, чтобы вернуться в тот день и всё изменить. — В день, когда пропали твои родители, или в день, когда пропал ты? — Родители. Всё было бы иначе, если бы этого не произошло.       Дэвиду его жалко. Не, серьёзно. Одно дело, когда у мальчика есть хотя бы кто-то из родителей, желательно отец, а другое, когда своими глазами видишь, как родителей поглощает что-то неведомое и ужасное. — Мы связались со взрослыми, за нами прилетели и забрали. Бабушка оформила на меня опеку. Жил с ней. Она мне оплачивала психологов, репетиторов и всё такое. — А что на счёт родителей? Их ведь пытались искать? — Да. Они все считаются без вести пропавшими.       И он теперь тоже.       В этой ситуации был один плюс: его ребёнок не увидит, как его отца забирает что-то страшное и потустороннее. Перед тем, как вернуться к остальным, Дэвид решается это сказать. Он кладёт руку Феликсу на плечо и говорит, глядя ему в глаза: — Я думаю, из тебя получился бы хороший отец.