Не оставляй

Огонь давил, вжимал его в мокрую землю, и Генри пытался вырваться, уже постепенно теряя всякую надежду, потому что Огонь вдавливал со всей своей силой. И вдруг разом перестал это делать. — А знаешь… — Генри уже слышал такой тон раньше. «Давай, ну давай, прикоснись». — Это слишком просто и неинтересно, дружок, согласен? Генри чуть повернул голову, вдохнул спасительный воздух, прохрипел что-то. — Нет-нет, не бойся. — Это прозвучало так дико и отвратительно приторно, что Генри сглотнул, давясь грязью. И точно закричал бы, если бы не старался сохранить сил для удара, громко, срывая голос, потому что Огонь вдруг плавным, быстрым движением перевернул его на спину, опять вжав в мокрую землю. Пока Генри проклинал свою беспомощность, Огонь наклонился и пропел прямо в лицо, хрипло, протяжно: — Представь, что я твой лучший друг. Ребра словно вывернулись наизнанку и разорвали все внутренности, тут же покрывшись чем-то липким. Генри почувствовал, что задыхается. Как же это все дико, как же отвратительно Та рука Огня, которая не вжимала шею Генри, мешая вдохнуть, медленно поползла вниз, от ключиц, сжигая ткань рубашки. До Генри дошло. Огонь хочет сжечь его сердце. Устранить жизненно важный орган. — Представь, — продолжал с жаром напевать Огонь, наклонившись так, что носом зарылся ему куда-то в шею, — что мы не ненавидим друг друга. Представь, что у нас любовь. — Рука надавила на грудь, словно хотела проломить грудную клетку насквозь. Голос больше не тянулся, а рычал, дрожал: — Представь, что мы можем вот так касаться друг друга. Каждый день. Днём, ночью. Генри почудилось, что он рассы́пался на тысячи осколков, как глыба льда. Все стало понятно. Огонь словно выталкивал из себя слова вместе с частями плоти, настолько больно звучал его голос: — Представь. Представь, Генри. — Все рухнуло. Огонь отпустил его, сел ему на живот, коленями обхватив его ребра. — Представь, что это правда. Больше не было злобы и ярости. Была усталость и отрешенность. Яркие, тлеющие угольки глаз потускнели, брови надломились, словно он сейчас заплачет. — Мы опять сольемся в одно, Генри, — шептал Огонь. — Знал бы ты, как я хочу тебя касаться. Не изнутри, а так, — короткое, опасливое прикосновение к щеке, от которого Генри дернулся прочь, даже не поняв, обжегся он или нет, — кожа к коже. Знать, что я не один. Чувствовать, что я не один. Генри знал: тупо его жалеть. Бессмысленно чувствовать жалость к кому-то подобному. Но Генри оплели путы. Приподнявшись на локтях, он подался ему навстречу, нос к носу. Алые глаза смотрели с такой пожирающей тоской, что Генри стало его жаль. Жаль до такой степени, что у самого в горле вскипели слезы. — Ты умрешь. — Генри даже не услышал его, скорее уловил движения его дрожащих губ своими. — Тебе осталось лет двадцать или тридцать, а я… — Кипящая слеза прочертила тонкую блестящую дорожку, потерялась где-то в уголке губ. — Я один останусь. — Не останешься. — Тело Огня дрожало, дыхание было тяжелым и поверхностным. — Не думай так. — Я буду так думать. Уже думаю. — Нос к носу, выдох к выдоху. Шепот такой тихий, что кажется шепотом мертвеца. — Судьба так решила. Я тебя потеряю. — Нет. — Ладонь Огня ласково утерла грязь с губ и щек Генри. — Нет, не потеряешь, я все равно тебя найду. — Сердце замерло, провалилось куда-то в серые облака. — Всегда. Поцелуй вышел совсем не таким, как сперва ожидал Генри. Ему казалось, что Огонь будет кусать до крови, утробно рычать и пытаться взять контроль, как дикое животное, но он целовал нежно и скромно, прикрыв свои сияющие тлеющими угольками глаза. Будто не мог поверить, что Генри вот так с ним. Освальд нашел Генри, лежащего в грязи и невидящим взглядом рассматривающего бесцветное небо. Глаза его были красными и опухшими, а на щеках и скулах краснели полосы от слез. Освальд сел рядом и обнял его, ладонями вытер грязь с лица, волос и шеи. Генри прижался к нему как к единственному возможному утешению. Огонь молчал.