Ложью

      Когда Кейт убивает впервые – по-настоящему, без испытаний и смягчающих обстоятельств – её выворачивает наизнанку, разбросанные по кафельной плитке конечности опутывает дрожью и судорогами, она переполнена злостью и страхом, которые на языке остаются привкусом ржавчины и желчи, – Кейт думает взять нож и навсегда покончить с этим, отдать дань уважения и памяти, сравнять счёты и просто перестать думать – это станет её собственной революцией и исповедью.       Сталь войдёт в разгорячённую плоть легко и надёжно, преодолев препятствие натянутой от крика кожи – возможно, Кейт даже ударит себя живот, испытав на себе личную месть, о которой столько говорил Ви, и тогда её кровь смешается наконец-то с чужой, сравняв шансы на искупление хотя бы перед ней самой – не стоит вмешивать сюда Бога, он все равно не появится, не стоит даже надеяться и ждать, заламывать руки в молитвенных жестах.       Кейт знает, что её этому учили, её к такому готовили, это обязательная составляющая начавшейся жизни – она вскормлена сущностью и законами этого мира, знакома с правилами игры, это обязательная часть основы того, на чем Кейт стоит, прижав пистолет к своей груди.       Без этого она рухнет вниз.       И когда Кейт надеется упасть, почти коснувшись рукой лезвия в аптечке над раковиной – он появляется.       Выбивает ногой хлипкую дверь с некрепко запертым дрожащей рукой замком, и, соскребав замершую смоляным слепком девочку с холодной стены, он впивается обжигающими пальцами в её плечи – и взгляд его полон гнева.       Тогда Кейт плачет, прочерчивает солью узоры на алом, жалко повиснув марионеточной куклой и опустив голову так, что шейные позвонки её Веррик может сломать одним ударом – неслыханная глупость!       И неслыханное доверие.       Её укутывает теплом – тем самым, что было с ней в Дни Рождения и Рождество, во времена разбитого в драке лица и нападении собачьих стай, когда Ви укладывал её на лопатки один движением левой руки и насмехался, вызывая гнев, и когда она рассказывала ему о своих успехах, цитируя его почти дословно.       Когда объятия её неловкие становились всё дольше, а читала она, развалившись в его ногах.       И боялась спать одна.       Веррик выставлял Кейт прочь до тех пор, пока, наглотавшись чего-то для храбрости, она не появилась в его спальне через окно, опутывая мокрыми от дождя и слез руками мужскую шею, задыхаясь от его раздражения и жара, что густым туманом строит вокруг её сознания мутные стены, переполненные чем-то тяжёлым и тёмным.       Сейчас макушка Кейт почти достает до его груди и он всё-таки делает шаг вперёд, когда девчонка жалобно скулит его имя.       – Так будет всегда?       – Нет.       Ложь во имя спасения, вроде как, ложью не считается